Три истории до завтра

Три истории до завтра

Глава 1. Трещины

Мне тридцать семь лет. Меня зовут Светлана Гордеева. Я замужем за Александром, слесарем шестого разряда, и у меня есть дочь Валька, четырнадцать лет. Моя жизнь не бьет ключом – она просачивается, как вода, и помещается в трещины между плитками на кухне, куда закатываются крупинки соли, и в звуки «танчиков» из-за двери, доносящиеся словно из другого измерения.

Тридцатого декабря, готовя борщ на завтра, я вдруг осознала: всё, что у меня есть, – это этот борщ, этот вечер, эта бесконечная дорога в магазин за сметаной. Мысль была настолько тяжёлой и липкой, что физически потребовалось выйти на воздух, будто в душной комнате перекрыли кислород.

–Саш, я за сметаной, – бросила я в пустоту коридора, натягивая старый спортивный костюм, пахнущий пылью и старыми надеждами.

–Ага… – пробурчал он в ответ. Даже не обернулся. Экран телевизора был ярче.

Я не пошла за сметаной. Я пошла к «Бургер Кингу», своей тихой, позорной и единственной пристани. На часах было 00:02. Почти Новый год. Моя маленькая, дешёвая отрава – кофе и брауни с мороженым – ждала меня на неприметном столике у стены. Достав из кармана ручку и салфетку из подстаканника, я стала выводить, вдавливая буквы в рыхлую бумагу: «Хочу быть богатой. Хочу быть знаменитой. Хочу быть красивой. Хочу быть счастливой». Каждое «хочу» жгло бумагу, будто было написано не чернилами, а кислотой.

Из носа вдруг потекла кровь. Теплая, алая, живая. Капля упала прямо на слово «счастливой» и растеклась причудливым кляксом-печатью, поставив точку в моей жалобе. Пока я, сбивая стакан, искала в сумке платок, ко мне подсел парень. В белоснежном, немыслимо чистом пуховике и штанах, в шапке с золотыми, едва заметно светящимися рожками. Он выглядел как призрак с рекламного щита, сошедший в мир пахнущий картофелем фри и тоской.

–Хочешь исполнить? – Его пальцы, длинные и холодные, как сосульки, выхватили у меня окровавленную салфетку.

Я фыркнула, вытирая нос платком, на котором цвели розы семидесятых:

–Да ты лет на двадцать опоздал, ангел. Мои желания уже покрылись мхом.

–Нет проблем, – улыбнулся он, и в этой улыбке было что-то стремительное и неумолимое, как падение с высоты.

И мир поплыл, закружился, растворился в золотистой дымке.

20 лет назад.

Тусовка в клубе «Полигон». Музыка била в ребра, свет резал глаза.

–Светка, смотри-ка! – орала в ухо Ленка, пахнущая дешёвой «Клинью» и юностью. – Вон тот краш, он пялится на тебя, как загипнотизированный!

Сквозь толпу и мигающие стробоскопы, рассекая танцующую массу, ко мне пробирался парень в белом джинсовом костюме. Он выглядел неземно, как падающая звезда, застрявшая в дыму дискотеки. В руке он держал… мою салфетку. Ту самую. Бумажку с детскими «хочу» и кляксой крови, будто принесенную из будущего. «Хочу быть богатой, красивой, знаменитой, счастливой».

–Хочешь, исполню? – спросил он, и его голос прозвучал прямо у меня в голове, заглушая музыку, крики, стук собственного сердца.

В семнадцать лет сомнений не бывает. Бывает только жажда чуда, яркого и немедленного.

–О, класс! Давай! – закричала я, поднимая свой бокал с дешёвым, шипящим на языке шампанским. – Исполняй!

–Будет исполнено, – кивнул он, не сводя с меня ледяных глаз. И салфетка в его руке вспыхнула короткой, жаркой золотой искрой и обратилась в пепел, рассыпавшийся между пальцев.

Глава 2. Зеркало с золотой оправой

Настоящее. Мне сорок семь.

Я очнулась в том же клубе. Но он был другим – пахло дорогим парфюмом, а не сигаретами и дешёвым алкоголем. Воздух вибрировал не от басов, а от шепота папарацци и щелчков камер. Вокруг меня был плотный круг охранников, ограждающих «звезду» от восторженных поклонников. В мозг, как файлы в компьютер, загрузилась вся моя новая жизнь. Каждая роль, каждая нота, каждая строчка бестселлера, каждая обложка глянца. Света Гордеева – актриса, певица, писательница. Богатая. Знаменитая. Невероятно красивая благодаря лучшим хирургам мира, вылепившим из моего лица безупречную, бездушную маску.

И абсолютно, до тошноты, несчастная.

Александр, получивший щедрые отступные, женился на тихой библиотекарше и, кажется, нашел свой покой. Валька, моя дочь, сейчас учится в Оксфорде и отвечает на мои выверенные, тщательно составленные сообщения односложно, раз в месяц. У меня пятый муж, молодой итальянец с глазами как маслины, который в этот момент, наверное, тратит мои деньги на своего бойфренда. Моя жизнь – это золотая клетка, где каждый день настигает тошнотворное чувство пустоты, острее любого похмелья.

И я помнила главное: сделку заключали на тридцать лет. На тридцать лет ослепительной славы в обмен на душу. 14 декабря, в мой день рождения, мне исполнится сорок семь. Приговор будет исполнен. Ад не метафора. Ад – это следующая и конечная остановка.

Сердце заколотилось, сжимаясь в ледяной ком. Я выскочила из клуба, вскочила в низкий, рычащий «Мерседес» и помчалась по ночному городу, сметая новогодний снег, словно хотела сдуть с себя налипший за двадцать лет мишуру.

–Алиса, заказ в «Бургер Кинг»! Кофе и брауни с мороженым!

Я мчалась назад. К единственному месту, где всё было по-настоящему. Где всё началось.

Забрав заказ, я рухнула за тот же столик. Руки дрожали, не слушались. Я достала салфетку и подводку для глаз (не «карандаш», а лимитированную коллекцию, но какая, черт возьми, разница?) и стала выводить, давя на бумагу, рвя ее кончиком карандаша:

«ХОЧУ ВСЁ ОТМЕНИТЬ. БОЖЕ (ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ), ВЕРНИ ВСЁ ОБРАТНО!»

Внизу я с отчаянием, как приговоренную, вывела: «Светлана Гордеева».

Нос снова захлестнуло теплой, знакомой волной. Кровь закапала на мою мольбу, повторив ритуал.

–Как они делают его таким вкусным? – раздался рядом хриплый, простуженный голос.

Рядом сидел бомж и с блаженным наслаждением ел мой брауни. Я хотела крикнуть, призвать охрану, но мир поплыл золотой дымкой, знакомой и ужасающей. Бомж менялся на глазах: грязные тряпки стекали, как грязь под душем, превращаясь в идеально сшитый черный костюм, седые спутанные волосы укладывались сами собой в аккуратную, строгую прическу. Передо мной сидел невозмутимый мужчина с пронзительными глазами цвета старого, потускневшего серебра. На нем была черная фетровая шляпа с тонкой, почти невидимой золотой лентой по тулье.

–Павел, – представился он, забирая мою окровавленную салфетку аккуратным движением. – Буду вашим адвокатом на предстоящем суде.

–Тот самый… Павел? – прошептала я, чувствуя, как реальность трещит по швам.

–Именно тот. Апелляция принята к рассмотрению, – кивнул он. В его взгляде читалась нечеловеческая, вселенская усталость, как у врача, дежурящего у постели смертельно больной планеты.

–Э-э-э, так не честно, дамочка! – Рядом материализовался парень в белом свитшоте – тот самый, с рожками. Он с преувеличенной досадой отхлебнул мой кофе. – Черт, а вкусно-то как! Нарушаешь правила игры. Дали тебе всё, а ты берешь обратно? Капризная.

Павел поднял руку, один лишь жест утихомирил его.

–Вы пока живите, Светлана, – сказал он мне, и в его глухом, как стук земли о крышку гроба, голосе прозвучала едва уловимая нота… сострадания? – Ищите свои аргументы. Когда придет время, я буду вас защищать. Но защита должна быть чем-то подкреплена. Не словами. Делами.

Он вежливо, почти по-дворянски, поклонился и растворился в воздухе, будто его и не было. От него остался лишь легкий запах старых книг и мороза.

Парень в белом надул губы, как обиженный ребенок.

–Нечестно, – бросил он мне, надевая белый пуховик. – Совсем нечестно. Ну, посмотрим, что у тебя получится. Держу кулачки. Или нет.

Он щелкнул пальцами – и исчез. Только чашка кофе стояла пустая, с одинокой пенкой на дне.

Я сидела одна. За окном начинался рассвет нового года. Нового дня. Моих последних десяти месяцев на земле.

1 января. Начало года. Начало конца.

Глава 3. Обратный отсчет

«Ленка, возьми трубку, блин!» – мысленно выла Светлана, мча на своем мощном «Мерседесе» по пустынному, похмельному утреннему городу. Запах дорогой кожи салона смешивался со вкусом страха и вчерашнего кофе на губах.

–Абонент недоступен…

Она швырнула телефон на пассажирское сиденье, как бросила бы в стену, не будь он таким дорогим. По дороге к своему небоскребу-футляру она проскочила несколько красных. Штрафы? Что теперь штрафы, когда на кону вечность, пахнущая серой? Ленка. Елена Дробовик. Та самая подруга-одноклассница, что тогда, двадцать лет назад, впихнула ее в ту роковую тусовку со словами «развейся, сидишь тут!». А потом стала ее промоутером и пиар-менеджером, живым, беспощадным мостом между двумя жизнями.

В своей стерильной квартире-пентхаусе, больше похожей на музей современного искусства, где даже пыль боялась осесть не там, она первым делом налила виски в тяжелый хрустальный бокал. Пить она стала редко, но сегодня – можно. Нужно. Чтобы заглушить вой метелицы в душе, залить спиртом трещины в рассыпающемся мире.

18:40.

Голова гудела, как пустой чугунный котел. Рядом на холодной мраморной столешнице вибрировал iPhone, настойчиво, как оса.

–Да, – хрипло ответила Светлана.

–Чего звонила как сумасшедшая, а потом пропала? – послышался деловой, слегка раздраженный голос Ленки. Голос человека, у которого всё по графику, даже эмоции.

–Лен… Помнишь тот вечер, когда нам было по семнадцать? И того парня в белом?

На другом конце провода на секунду повисла тишина, густая и настороженная.

–Ну… да, конечно, – ответила Лена, и в ее голосе зазвучала осторожность, как будто она наступила на тонкий лед. – Мы потом еще долго шутили, что если все твои «хочу» сбудутся, то он был самый настоящий посланник Божий. Ангел-исполнитель.

–Не Божий, – прошептала Светлана, глядя в темнеющее, как бездонный колодец, небо за окном. – Адский.

–Ой, Свет, переработалась ты на съемках, фантазия разыгралась, – отмахнулась Лена, ее тон снова стал профессиональным и гладким, как лак. – Не неси чепухи. Мне идти надо, завтра у тебя съемочный день в «Выжить, нельзя простить», помнишь? В шесть утра грим. Не опаздывай.

–Да, да, – автоматически буркнула Светлана.

Связь прервалась. В трубке зазвучали короткие гудки, такие же пустые, как и всё вокруг.

Она долго лежала на дизайнерском диване, глядя на панораму ночной Москвы, усеянную миллиардами новогодних огней. Каждый огонек – чья-то жизнь. Настоящая. Чья-то кухня, чей-то смех, чьи-то ссоры и мирилки. Простые, как хлеб.