Мир Тьмы. Теневая версия -7

Глава 4. Пища для джинна

Чутьё джинна, этот древний, сверхъестественный инстинкт, выкованный в горниле тысячелетий и отточенный на крови сотен поколений, редко ошибалось. И сейчас оно не кричало – оно выло глухой, подземной сиреной, которая не достигала ушей, но заставляла вибрировать каждую кость, каждый нерв, каждую клетку его существа. Это был не голос, а тонкая, ледяная струйка, сочащаяся по позвоночнику, заставляющая его серую, с платиновым отливом кожу покрываться морозным узором, похожим на иней в час перед рассветом. Лют замер у зеркала из отполированного до черноты обсидиана, вглядываясь в собственное отражение.

Обсидиан был добыт в кратере потухшего вулкана, где, по легендам, когда-то жили первые джинны, и он хранил в себе частицу их первозданной силы. Сейчас в его глубине отражалось лицо, которое Лют знал лучше любого другого: высокие скулы, точеный нос, идеально очерченные губы, растянутые в привычной, надменной усмешке. Красные глаза, эти трофеи, унаследованные от отца, всё ещё горели привычным высокомерием и уверенностью в собственной незыблемости. Но сегодня, впервые за долгие годы, в их глубине, на самом дне, залегла тень. Тень неопределённости. В мире, который он так тщательно выстраивал, где каждая душа была на строгом учёте, а каждое движение мёртвых – заранее предопределено, появился сбой. Неосязаемый, как сквозняк в наглухо запечатанной гробнице. Сбой, который он не мог ни идентифицировать, ни контролировать.

«Мать, – подумал он, проведя заострённым ногтем по острию клыка. – Снова она. Даже в своём исчезновении она умудряется отравлять мне существование. Как же она всегда это делала. Её тело пропало после ритуала этих ничтожных гробовщиков. Случайность? Или тщательно спланированная игра?»

Он вышел в бесконечный коридор, где парящие души, запертые в хрустальных ловушках, освещали ему путь к бальному залу мертвенным, синеватым светом. Души эти когда-то принадлежали его врагам – мятежникам, конкурентам, тем, кто осмелился бросить ему вызов. Теперь они служили вечными, безмолвными светильниками, их страдания подпитывали магию дворца, делая его стены крепче, а воздух – тяжелее. Лют почти не замечал их, как не замечают мебель, к которой привыкли. Его дворецкий, призрак древнего старика с неизменной петлёй на шее – память о первом владельце этого замка, которого Лют лично задушил шёлковым шнурком, – бесшумно плыл впереди, эфемерные одежды его шелестели, как сухие листья.

Мысли Люта были заняты сложными, многоходовыми комбинациями. Кто мог похитить тело? Старые союзники отца, жаждущие заполучить марионетку, способную управлять его волей? Или сама Меллани, с её холодным, расчётливым умом, предусмотревшая предательство сына и инсценировавшая собственную кончину? Последнее казалось наиболее вероятным. Его мать была блестящим некромантом, переиграть её в её собственной игре было почти невозможно. Она умела ждать, умела выстраивать комбинации, которые раскрывались через десятилетия. Она была как та паучиха, что затаилась в центре своей сети и ждёт, пока жертва запутается окончательно.

Бальный зал «Вечных Утех» гудел, как растревоженный улей. Музыку исполнял оркестр скелетов – костяные пальцы с идеальной точностью перебирали струны инструментов, в которые были вплетены живые нервы, извлекая звуки, от которых кровь стыла в жилах. Эти звуки были слишком чистыми, слишком правильными, лишёнными той мелкой неточности, что делает музыку живой. Они проникали в сознание, гипнотизируя и усыпляя волю. Пары кружились в вальсе: аристократы-вампиры с бледными, как луна, лицами, их глаза горели голодным, красным огнём; демоны низших кругов, щеголявшие своими рогами, которые они украшали драгоценными камнями, сорванными с корон поверженных королей; магнаты, чьи тела были искусно сшиты из частей разных существ – руки великанов, торсы минотавров, лица, стянутые с живых людей и надетые на черепа, как маски; и их дамы в платьях, сотканных из паутины и живых, извивающихся теней. Воздух был густ от аромата редких благовоний, свежей крови в хрустальных бокалах и того сладковато-приторного запаха разложения, что неизменно сопровождал изысканно мумифицированных спутников некоторых гостей.

Лют вошёл, и зал замер в едином, глубоком поклоне. Сотни существ, каждое из которых было сильнее и древнее, чем любой человек, склонились перед ним, как трава перед ураганом. Его улыбка, обнажившая идеально ровные зубы, стала шире, но глаза остались холодными. Он чувствовал их страх, их подобострастие, их готовность вцепиться друг другу в глотку за его благосклонность. Это была его пища. Его сила. Он прошествовал к своему трону, вырезанному из массивного позвонка левиафана – чудовища, которое он собственноручно убил в юности, чтобы доказать свою силу, – и поднял бокал, наполненный тёмной, густой жидкостью.

– Гости мои! – голос его, усиленный скрытой магией, заполнил собой каждый уголок, каждую щель. Он не кричал, но его слова звучали так, будто он стоял рядом с каждым, нашептывая их на ухо. – Мы все скорбим об отце. Но даже в скорби жизнь – или то, что мы зовём жизнью – должна продолжаться. Пейте же за новый порядок! За порядок, где каждый мертвец знает своё место, а каждый живой – свою цену!

Зал разразился приглушёнными, но единодушными аплодисментами. Лют пил, но взгляд его сканировал толпу. Он видел малейшую дрожь в бокале у графа-лича, заметил слишком долгий, многозначительный взгляд, которым обменялись демонесса и один из его Стражей. Его чутьё, обострённое до предела, искало источник того самого ледяного холодка. И тут его взгляд упал на служанку, разносившую фужеры с эликсиром забвения.

Молодая, живая. Её руки дрожали, но не от страха – от усталости такой глубокой, что она, казалось, въелась в самые кости. На шее, чуть выше ворота форменного платья, тёмным пятном проступал синяк – след грубых пальцев. Но не это привлекло внимание Люта. Он смотрел на её ауру. Она клубилась вокруг неё, как потревоженный туман, – испуганная, загнанная в угол, полная отчаянного, бесформенного желания. Желания перестать. Остановиться. Уснуть. В мире, где все, от последнего нищего до могущественного джинна, цеплялись за существование любой ценой, это желание было диковинкой. Ядовитой, опасной… и до боли знакомой. Оно отдавало тем же ледяным холодком, что и его собственный, только что пережитый страх.

Он едва заметно махнул рукой. Призрак-дворецкий тотчас материализовался из пустоты.

– Эту служанку. После бала. Ко мне в лабораторию.

– Слушаюсь, господин, – прошелестел призрак, и в его голосе, лишённом всякой интонации, Люту почудилась нотка… удовлетворения? Или это была просто игра его воспалённого воображения?

Глава 5. Первый ритуал Фаррелов

В доме Фаррелов, напротив, царила тишина. Не та, напряжённая, что предшествует буре, а иная – глубокая, абсолютная, как на дне океана. Они стояли вокруг тела первого Стража-Молчальника. Второй так и остался лежать у порога, обездвиженный хитроумным вуду-узлом из чёрных нитей, конских волос и ритуальных булавок, который Лиз и Чарли набросили на него в тот самый миг, когда он замешкался на пороге. Булавки были вонзены в определённые точки – не в тело, а в его магическую структуру, туда, где искусственная душа соединялась с искусственной плотью. Стражи были сильны, но их искусственный разум, запрограммированный на прямое действие, не ожидал атаки, целью которой было не уничтожение, а… успокоение.

Салли держала раскрытую книгу. Слова на её страницах светились ровным, холодным светом, словно были написаны не чернилами, а лунным сиянием, застывшим на воде. Они не были похожи на привычные магические формулы – они были старше, чище, лишены той шелухи, что нарастает вокруг любого знания за века использования. Это был язык не магии, а самой реальности, язык, на котором говорили законы бытия до того, как их исказили.

– «Ритуал Отзвучавшего Эха», – прочитала она вслух, и голос её в этой тишине прозвучал необычно громко. – Он для душ, привязанных к телам насильно. Нужно… развязать узлы воли.

– Сделаем это вместе, – Джеф положил тяжёлую руку на плечо дочери. Лиз и Чарли замкнули круг, коснувшись страниц книги. Чарли стоял на цыпочках, чтобы дотянуться, и Писк, высунув мордочку из-за пазухи, с любопытством поглядывал на мерцающие руны.

Они не стали произносить громких заклинаний, не стали чертить сложных пентаграмм. Они заговорили шёпотом, обращаясь не к грубой магии этого мира, а к тому самому тихому, вселенскому месту, которое открыла для них Смерть. Их голоса слились в единую, низкую вибрацию, которая не была слышна уху, но чувствовалась каждой клеткой.

– Мы видим цепи на тебе, – начала Лиз, и голос её звучал как погребальная песнь. Она видела эти цепи не глазами – своим особым, вуду-чутьём, которое позволяло ей различать узлы принуждения. Цепи были тонкими, как паутина, но тянулись к самому Люту, к его воле, к его власти.

– Мы слышим эхо чужого приказа, намертво застрявшее в твоей искусственной сути, – продолжил Джеф. Его голос, низкий и ровный, задавал ритм, как сердцебиение. Он не был магом в полном смысле слова, но его сила была в другом – в умении видеть суть вещей, ту самую суть, которую он привык провожать в последний путь.

– Мы не даём тебе свободы, – прошептала Салли. – Ибо свобода – удел живых. Мы даём тебе тишину.

– Мы даём конец эху, – закончил Чарли, и в его детском голосе впервые послышались нотки, делающие человека проводником. Писк, словно чувствуя важность момента, замер и даже не пискнул.

Фиолетовый огонь в провалах глазниц Стража замигал, задергался в агонии. Цепи, связывавшие его, натянулись, стали видны невооружённым глазом – багровые, пульсирующие нити, которые тянулись от него к Башне Плача, к Люту. Они были похожи на пуповины, питающие мертвеца чужой волей. А потом эти нити начали рваться. Одна за другой, с тихим, музыкальным звоном, похожим на лопающиеся струны арфы. Каждый разрыв сопровождался вспышкой света – сначала багровой, затем серебристой, а затем – чистой, белой, как первый снег.

Фиолетовый огонь в глазах Стража вспыхнул в последний раз, ослепительно ярко – цветом давно забытого, чистого неба их мира, того неба, которое никто из живущих не помнил. Из его приоткрытого рта вырвался не крик, а долгий, бесконечный выдох, словно он сдерживал его столетиями. Тело не рассыпалось в прах, как это бывает с нежитью. Оно просто… осело. Стало обычными, ничем не примечательными останками. Кожа обрела нормальный, землистый цвет, черты лица – человеческие, хоть и измождённые. Это был просто мертвец. Обычный, настоящий, окончательный мертвец.

Тишина, воцарившаяся после, была иной. Не пустотой, а глубоким, вселенским покоем. Такой покой бывает только в самых старых, самых забытых кладбищах, куда веками не ступала нога живого, и где даже ветер не нарушает тишины.

Они перевели взгляд на второго Стража. В его глазах, всё ещё горевших фиолетовым, мелькнуло что-то новое. Не страх – Стражи не знают страха. Предвкушение? Он смотрел на своего собрата, на его обретший покой прах, и в его искусственном, лишённом эмоций сознании что-то дрогнуло. Какая-то крошечная, едва заметная трещина.

– Он… хочет этого, – с изумлением прошептал Чарли. – Та его часть, что ещё не до конца съедена магией, невыносимо жаждет покоя. Он сам не знал, что может хотеть.

В этот миг Салли вздрогнула всем телом. Ей показалось, что она слышит далёкий, полный нечеловеческой ярости рёв. Он не достигал ушей – он проходил сквозь кости, заставляя их вибрировать, как камертоны. Эхо чужого, вселенского гнева, пронесшееся по самым основам их реальности. Это был Лют. Он почувствовал. Он почувствовал разрыв связи, исчезновение части своей власти, и его ярость была подобна удару колокола, который слышат все, кто связан с ним, даже через такую тонкую нить.

– Это он, – выдохнула она. – Лют. Он почувствовал.

Джеф сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели. Он посмотрел на своих детей, на жену, на книгу в руках дочери. На пороге лежал второй Страж, замерший в ожидании своей участи. В окна уже стучался ветер, меняя направление, подчиняясь воле разгневанного джинна.

– Значит, мы на верном пути, – сказал он, и в голосе его снова появилась сила. – Успокоим и второго. А потом… нам нужно найти Меллани. Она – ключ. Или замок. В любом случае, без неё нам не обойтись.

Они снова взялись за руки, снова коснулись страниц книги, и тихий, всепроникающий шёпот наполнил комнату, принося покой туда, где веками царила только воля. А где-то далеко, в Башне Плача, Лют Малефик, стиснув зубы так, что хрустнула эмаль, почувствовал, как вторая нить, связывающая его со Стражами, лопается, оставляя после себя не боль, а пугающую, абсолютную пустоту.

Глава 6. Анатомия желания

В Башне Плача, в личной лаборатории, отделанной чёрным мрамором и инкрустированной костями, Лют стоял перед служанкой. Лаборатория была его святая святых – место, где он проводил самые сокровенные эксперименты, где плоть и дух превращались в послушный материал. Стены здесь были живыми – они дышали, пульсировали, покрытые сетью тончайших сосудов, которые питали магические кристаллы, дававшие свет. На стеллажах из чёрного дерева, инкрустированных серебром, стояли банки с органами, заспиртованными эмбрионами и образцами тканей, принадлежавших когда-то самым могущественным существам этого мира. В центре, на алтаре из обсидиана, покоились ритуальные инструменты – скальпели из обсидиана, пилы из кости левиафана, иглы из стали, закалённой в крови девственниц.

Девушка, назвавшаяся Элис, дрожала, но это была не дрожь страха перед болью, а нечто более глубокое, экзистенциальное. Руки её судорожно сжимали подол форменного платья, пальцы побелели, на тыльной стороне ладоней проступали вены. Лют смотрел на неё, и его джиннье чутьё сканировало её ауру, разлагая на составляющие, как химик разлагает сложное вещество на простые элементы. Он видел слои страха – не только её собственного, но и страха, накопленного поколениями её предков, рабов его семьи. Он видел усталость, въевшуюся в самую суть, как ржавчина въедается в металл. И он видел желание. Чистое, отточенное, как лезвие, желание конца.

– Как тебя зовут? – спросил Лют, и красные глаза его впились в неё, как два раскалённых клейма. Он не спрашивал – он требовал, высасывая ответ из самой её души.

– Элис, господин, – ответила она, и голос её был тих, как шорох крыльев мотылька о стекло.

– Ты боишься меня, Элис?

– Нет, господин. Я… устала.

Последнее слово она выдохнула с такой нечеловеческой, надрывной искренностью, что Лют нахмурился. «Устала». В его лексиконе, лексиконе джинна, зацикленного на вечности и власти, такое понятие отсутствовало. Он знал боль, знал страх, знал ярость – но не усталость. Усталость была человеческой, слишком человеческой, и она пахла… покоем. Тем самым покоем, который он так ненавидел и боялся.

– Ты хочешь умереть? – спросил он напрямик, наблюдая за каждой молекулой её существа, за малейшим изменением ауры, за тем, как расширяются зрачки, как учащается пульс, как меняется тембр голоса.

Она заплакала. Не рыдая, не заламывая руки, а тихо, с каким-то пугающим облегчением, будто кто-то наконец произнёс вслух её самую сокровенную, самую запретную тайну. Слёзы текли по её щекам, оставляя влажные дорожки, и Лют, наблюдая за этим, чувствовал странное, непривычное ощущение – нечто среднее между отвращением и… завистью? Нет, зависть была ему неведома. Но в глубине его существа, там, где скрывалась та самая трещина, что он открыл в юности, что-то шевельнулось. Что-то, что тоже хотело плакать.

– Я хочу… чтобы всё закончилось, – прошептала Элис. – Сны. Боль. Даже надежда. Она тяжелее всего.

Лют шагнул ближе, почти касаясь её, и глубоко вдохнул воздух вокруг неё. И почувствовал. Слабый, едва уловимый запах. Не физический – метафизический. Запах свежевскопанной земли на старой, забытой могиле. Запах окончательности. Тот самый ледяной холодок. Он был здесь, в его собственной лаборатории, в душе одной из его рабынь. Инфекция проникла в самое сердце его власти.

– Кто говорил с тобой? – голос его стал острым, как лезвие скальпеля. – Кто нашёптывал тебе эти мысли?

– Никто, господин! Клянусь контрактом! – в отчаянии воскликнула она, инстинктивно потянувшись рукой к спине, где под платьем горело клеймо службы. Клеймо было старым, ещё её бабка носила его, и оно передавалось по наследству, как проклятие. – Это… это само пришло ко мне. Сегодня. Как… знание, что после самой долгой ночи обязательно наступает рассвет. Только рассвет этот – темнота. Тихая, бесконечная темнота.

Лют отшатнулся, будто слова её были кислотой, разъедающей плоть. Это было заражение. Не болезнь – идея. Идея покоя, которая, как чума, расползалась по его безупречно выстроенной системе вечного рабства. И исходила она не от конкурентов, не от бунтовщиков – она рождалась из самого концепта конца, который кто-то в этом мире… реализовал. Кто-то открыл дверь, о существовании которой он даже не подозревал, и теперь оттуда дул ветер, гасящий свечи его власти.

Он вспомнил о двух Стражах, отправленных им за семьёй ничтожных гробовщиков. Протянул руку в пустоту, пытаясь нащупать магические нити, связывающие его с ними. Одна нить оборвалась, растворившись в абсолютном ничто. Вторая была тонкой, как паутинка, и вибрировала с какой-то странной, умиротворяющей нотой, которой в его мире быть не могло. А теперь – вторая тоже исчезла. Оборвалась, не оставив после себя даже боли. Только тишину.

Гнев, холодный и бездонный, как космос, поднялся в его груди. Он не закричал, не взорвал всё вокруг. Он улыбнулся Элис.

– Твоё желание… интересно. Но контракт есть контракт. Ты будешь служить. Вечно. И я сделаю так, что ты забудешь даже само это своё «желание». Оно слишком опасно для моей империи.

Он щёлкнул пальцами. Из тени, услужливо отделившись от стены, выскользнул демон-художник – тщедушное существо с длинными, паучьими пальцами, специализирующееся на тонкой правке памяти. Его лицо было гладким, как яйцо, с двумя маленькими, чёрными точками вместо глаз и ртом, растянутым в вечной, подобострастной улыбке. Он приблизился к Элис, и девушка, не в силах сопротивляться, замерла, глядя в пустоту.

– Вырежи это, – приказал Лют. – Всё. До последней искры. Пусть она помнит только страх. Только страх перед концом. Сделай так, чтобы она боялась тишины больше, чем моей пытки.

Демон кивнул и прикоснулся своими длинными, холодными пальцами к вискам Элис. Она вздрогнула, глаза её закатились, и из приоткрытых губ вырвался тихий, жалобный стон. Лют наблюдал, как из её ауры, клубящейся вокруг неё, вырываются тонкие, серебристые нити воспоминаний, и демон, с хирургической точностью, перерезает их одну за другой. С каждым разрезом лицо девушки становилось всё более пустым, всё более безликим.

Когда всё было кончено, Элис открыла глаза. В них не было ни страха, ни надежды, ни желания. Только пустота. Она смотрела на Люта, и в её взгляде не было ничего, кроме животного, дрессированного повиновения.

– Уведите её, – бросил Лют, отворачиваясь. – И запомните: если я ещё раз услышу о подобных… настроениях среди слуг, я лично превращу каждого в безмозглого зомби. Пусть лучше ходят мёртвые, чем живые, мечтающие о смерти.

Он повернулся к огромному, во всю стену, окну. Взгляд его был устремлён в сторону далёкого Серого Квартала. Там, в этом убогом, захудалом районе, где ютились гробовщики и могильщики, произошло нечто, что поставило под угрозу всё, что он строил. Имя «Фаррел», доселе ничего не значившее, вдруг наполнилось для него зловещим смыслом. Мелкие гробовщики. Захоронения «без права». Именно они должны были хоронить его мать. И именно после их ритуала её тело бесследно исчезло. А теперь – вот это… это явление.

Он больше не чувствовал просто страх. Он чувствовал вызов. Кто-то осмелился привнести в его мир антитезу – не жизнь, не смерть-рабство, а полное, абсолютное, необратимое прекращение. Это было хуже любого мятежа. Это было ересью, подрывающей самые основы его власти. Но в этой ереси была и возможность. Если он сможет завладеть этим даром, понять его, подчинить – он станет не просто правителем, а богом. Богом, который сам решает, кому жить, кому умереть, а кому – обрести истинный покой.

«Что ж, – подумал Лют, и красные глаза его вспыхнули алым огнём холодной решимости. – Поиграем, гробовщики. Посмотрим, что сильнее: моя жажда бесконечной власти… или ваш соблазн небытия. И я узнаю, что вы отдали Смерти взамен. А потом вырву это у вас. И сделаю ваше «упокоение» новым, самым изощрённым видом пытки».

Он махнул рукой, приказывая демону приступать к более тщательной обработке памяти Элис, а сам начал облачаться в доспехи, выкованные из закалённого духа и самой плотной тени. Охота начиналась. Но в этом тёмном лесу, где правила изменились навсегда, ещё предстояло выяснить, кто же на самом деле охотник, а кто – загнанная, но смертельно опасная дичь.

Глава 7. Гнилые Болота: Приют или Ловушка?

Дом Фаррелов опустел с пугающей, лихорадочной скоростью. Времени на сантименты не оставалось – каждая секунда промедления могла стоить жизни. Салли и Чарли, используя древние заклинания пространственного сжатия, которым их научила Лиз, запихивали в походные котомки самое необходимое: ритуальные инструменты, доставшиеся от прабабок – ножи из обсидиана, чаши из черепов, амулеты из высушенных сердец; семейные реликвии – старый, потрёпанный фолиант с записями Алисии, который никто не мог прочесть, но который хранил тепло; пучки сушёных трав – полынь, зверобой, мандрагору, собранную в нужную фазу луны; немного еды – сушёное мясо, хлеб, который испекла Лиз накануне, и флягу с водой, освящённой на старом кладбище. Основной объём, конечно, заняли книги из их домашнего некрополя – те, что были старше самого Люта, те, что содержали знания, которые нельзя было оставлять врагу. И, разумеется, тот самый чёрный том с золотым древом, который Салли, с почти религиозным трепетом, заворачивала в кусок старой, выцветшей ткани, смоченной в растворе, скрывающем магический след.

– Ключ не забрать? – спросил Чарли, указывая на большой, старый ключ от входной двери, всё ещё висевший на гвозде. Ключ был родовой, с ним было связано заклинание, которое удерживало дом в целости вот уже пять поколений. Оставить его значило отдать дом врагу. Забрать – значило лишить себя последней связи с тем, что они называли домом.

Джеф, лицо которого осунулось и стало жёстче, мотнул головой. В его голубых глазах, таких редких в этом мире, мелькнула тень боли.

– Оставь. Пусть думают, что мы внутри, прячемся. Это даст нам несколько лишних часов. А дом… дом мы заберём потом. Или построим новый. Главное – остаться живыми.

Лиз уже стояла у чёрного хода, ведущего в узкий, вечно воняющий тухлой водой переулок. В руке её мерцал маленький флакон с болотным огоньком – подарок матери, своеобразный маячок, ведущий домой. Огонёк был не простым светом – это был живой организм, выращенный из болотной тины и света умирающих звёзд, который всегда указывал путь к Гнилым Болотам, к её родителям. Лицо её было бледным до синевы, но в глазах горела стальная решимость. Возвращаться к родителям… Она не видела их с того самого дня, как, вопреки воле рода, вышла замуж за «чужака» Джефа. Мелюзина и человек. Союз, мягко говоря, не вызвавший одобрения. Её мать, Жизель, владычица Гнилых Болот, была в ярости. Её отец, Ролан, хранитель подземных границ, просто замолчал, и его молчание было страшнее любых проклятий. Сейчас это был их единственный, пусть и призрачный, шанс.

– Пошли, – бросила она коротко, и они, как тени, бесшумно выскользнули в ночь Серого Квартала.

Ночь встретила их холодом и сыростью. Узкие улочки, по которым они пробирались, были пустынны, но в этой пустоте чувствовалось напряжение, как перед грозой. Где-то вдалеке выли собаки – не обычные, а те, что питаются падалью и чуют смерть за версту. Крыши домов, покрытые черепицей, блестели от недавнего дождя, и в их блеске отражался багровый, больной месяц. Фонари, заправленные жиром казнённых преступников, горели тусклым, маслянистым светом, отбрасывая длинные, искажённые тени.

Лют, как и следовало ожидать, послал за ними погоню. Костяные грифоны с горящими, как угли, глазами прочесывали небо, их огромные крылья с шумом рассекали воздух, поднимая с мостовых мусор и пыль. Семья двигалась молча, используя все свои навыки, чтобы остаться незамеченными: вуду-чары Лиз и Чарли надёжно маскировали запах и звук шагов, создавая вокруг них поле, которое заставляло случайных прохожих отводить взгляд; некромантское чутьё Джефа помогало обходить скопления беспокойных мертвецов, которые, почуяв нарушение порядка, начинали вылезать из своих могил; а Салли, сжимая в кармане ритуальный нож, чувствовала, как пульсирует книга у неё за спиной, становясь всё тяжелее с каждым шагом, словно она впитывала в себя их страх, их надежду, их судьбу.