Зверь

— Прадед — Карл Корн?

— Карл Иванович. — Женщина кивнула. — Он был реставратором. Он нашёл идола.

— И доску.

— И доску. — Она помолчала. — Он спрятал её. И сказал своей жене: «Если я умру, скажи сыну: доска там, где дверь. И пусть он не считает».

— Он не сказал, где дверь?

— Сказал. — Женщина посмотрела в окно. — Но не мне. Мне он не сказал ничего. Я была женой внука.

Вешняков отпил чай. Он был горьким, с мятой.

— Вы знали Анну Матвеевну? — спросил он. — Женщину из музея?

— Знала. — Елена Андреевна усмехнулась. — Она была моей свекровью.

— То есть бабушкой Лидии?

— Да. — Женщина посмотрела на него. — Анна Матвеевна Корн. Она приехала на болото в двадцать девятом? Нет, раньше. В десятом? — Она покачала головой. — Я путаю годы. Она была старше моего мужа на двадцать лет.

Вешняков почувствовал, как холод пробирается под рубашку.

— Анна Матвеевна, — сказал он. — В девяностом тоже была Анна Матвеевна.

— Была. — Елена Андреевна кивнула. — Это не имя. Это должность.

— Как должность?

— В Братстве женщин не называли по имени. — Она посмотрела на него. — Та, которая вела счёт, называлась Анной. По Матфею. Матфей был мытарь. Он считал.

Вешняков вспомнил серую женщину на фотографии из музейных бумаг. У неё не было ни имени, ни возраста — только подпись под снимком: «А. М. 1890».

— А ваша свекровь?

— Её звали иначе. — Елена Андреевна помолчала. — Но в доме её называли Анной Матвеевной. Так было принято. Так её называли и те, кто приходил.

— Кто приходил?

— Люди в сером. — Женщина посмотрела в окно. — Они приходят раз в год. Считают. Уходят.

— И вы не спрашивали, кто они?

— Я спрашивала один раз. — Она улыбнулась. — Мне сказали: те, кто помнит.

— Она была Штерн? — спросил Вешняков.

Женщина долго молчала.

— Это слово в нашем доме не говорят, — сказала она наконец. — Но да. Она считала.

— И ваша дочь считает.

— Моя дочь продолжает. — Елена Андреевна поставила чашку. — Когда мужа арестовали, Лиде было восемь. Она видела, как его уводят. Он сказал ей: «Не считай вслух». Она запомнила.

Анна наклонилась вперёд.

— Елена Андреевна, где сейчас Лидия?

— На болоте. — Женщина посмотрела на неё. — Она нашла вторую дверь. Она ждала, пока кто-нибудь приедет.

— Кто?

— Тот, кто прочитает. — Она перевела взгляд на Вешнякова. — Она говорила о вас. «Он читает дерево. Он единственный».

Вешняков поставил чашку.

— Она сказала, что ждёт меня?

— Она сказала: «Он приедет. Он не сможет не приехать». — Женщина помолчала. — Она всегда знает, кто приедет. Это её работа.

* * *

На улице Анна закурила. Она курила редко, только когда злилась.

— Она нас использовала, — сказала она. — С самого начала.

— Да.

— И её мать знала.

— Знала.

— И ничего не сказала.

— Она боится. — Вешняков посмотрел на дом. — Три поколения боятся.

Анна выбросила сигарету.

— А Максим?

— Что Максим?

— Если Лидия ждала тебя, значит, Максим был... — Она замолчала.

— Приманкой?

— Да.

Вешняков покачал головой.

— Не только. — Он достал из кармана обломок доски. — Она отдала мне шестую доску. Она хочет, чтобы я прочитал четвёртую. Максим — часть сделки.

— Какой сделки?

— Она даёт мне Максима. Я даю ей чтение.

Анна посмотрела на него.

— А если ты не прочитаешь?

— Тогда Максим останется у неё.

— А если прочитаешь?

— Тогда она откроет дверь.

Анна отвернулась.

— Я не позволю.

— Анна.

— Я не позволю использовать моего брата.

— Я знаю.

Она посмотрела на него. В её глазах были слёзы, но она не плакала.

— Тогда найди другой способ.

* * *

Мастерская на Малышева была заперта.

Дверь в подвал стояла приоткрытой; изнутри шёл свет. Вешняков спустился первым. Пахло глиной, краской и чаем.

— Кто-то здесь, — прошептала Анна.

На столе стояла чашка. Она была горячей.

Вешняков прошёл вглубь комнаты. На стенах висели рисунки: идол, лабиринт, лицо женщины. На полу лежали куски дерева, стружка, обломки гипса.

В углу стояла кровать. Одеяло было скомкано; на подушке — тёмный след.

— Он спал здесь, — сказала Анна.

— Спал.

Вешняков подошёл к столу. На нём лежала тетрадь. Он открыл её.

Первая страница была пустой. Вторая — тоже. На третьей был рисунок: лабиринт. В центре — маленькая фигурка.

Он перевернул страницу.

На следующей было написано:

«Я считаю до шести. Осталось два».

Вешняков посмотрел на рисунок. Лабиринт был не простой: линии шли спиралью, как на матрице. В центре — точка.

— Это не лабиринт, — сказал он.

— А что?

— Это счёт. — Он провёл пальцем по линиям. — Шесть кругов. Каждый круг — слой.

Анна наклонилась.

— И что в центре?

— Дверь.

Он перевернул ещё одну страницу.

На ней была карта. Не Урала — небольшой области: озеро, торфяник, лес. В центре карты стоял крестик. Рядом было написано: «Кировград. Шестой».

— Шестой, — сказал Вешняков.

— Что это значит?

— Не знаю. — Он закрыл тетрадь. — Но это не Екатеринбург.

Анна посмотрела на карту.

— Мой отец ездил туда.

Вешняков замер.

— Куда?

— В Кировград. — Она показала на крестик. — Он говорил, что там нашли идола.

— Торфяник.

— Да. — Она посмотрела на него. — Он говорил, что там есть ещё одна яма. Не та, где нашли идола. Другая.

— Какая?

Она не успела ответить.

За спиной скрипнула дверь.

5. Сестра

Анна обернулась первой.

В дверях стоял мужчина в сером плаще. Высокий, с мокрыми от дождя плечами, с телефоном в руке. Тот самый, с перекрёстка.

— Профессор, — сказал он. — Вас ждут.

Вешняков встал между ним и Анной.

— Где Максим?

— Жив. — Мужчина убрал телефон. — Пока.

— Кто вы?

— Тихон Сергеевич. — Он чуть поклонился. — Можно просто Тихон.

Анна шагнула вперёд.

— Вы были в галерее.

Тихон посмотрел на неё.

— Была.

— В две тысячи двадцать втором.

— Была. — Он не отвёл взгляда. — Я держал дверь.

Анна ударила его.

Он не уклонился. Кулак попал в скулу; голова мотнулась. Тихон вытер губу тыльной стороной ладони.

— Полегчало?

Она ударила снова. Он перехватил её руку.

— Полковник. — Голос был спокойным. — Если вы сломаете мне челюсть, я не смогу говорить. А говорить придётся.

Вешняков оттащил Анну.

— Хватит.

— Он убил Ирму.

— Я не убивал, — сказал Тихон. — Я держал дверь. Убивал Кузьмин.

— По чьему приказу?

Тихон помолчал.

— По приказу Лидии Андреевны.

В мастерской было тихо. Где-то капала вода.

— Зачем? — спросил Вешняков.

— Она думала, что Ирма взяла ключ. — Тихон пожал плечами. — Она ошиблась.

— И вы её убили.

— Мы её допрашивали. — Тихон посмотрел на него. — Она не сказала, где опись. Кузьмин перестарался.

Анна рванулась снова. Вешняков удержал.

— Вы пришли, чтобы рассказать нам это? — спросил он.

— Нет. — Тихон достал из кармана телефон. — Я пришёл, чтобы вы поговорили.

Он нажал кнопку. В трубке щёлкнуло.

— Профессор, — сказал женский голос. — Наконец.

Вешняков узнал его сразу. Спокойный, ровный, без интонации.

— Лидия.

— Вы получили доску?

— Получил.

— Хорошо. — Пауза. — Завтра в полдень дверь откроется. Мне нужен человек, который прочитает надпись.

— Где Максим?

— Он жив. — Она помолчала. — Я не убиваю тех, кто мне нужен.

— Вы убили Ирму.

— Ирма была ошибкой. — Голос не изменился. — Я не люблю ошибки.

Вешняков сжал телефон.

— Что вам нужно?

— Вы уже знаете. — Она сказала это мягко. — Приезжайте один. Девочку оставьте.

— Анна поедет со мной.

— Нет. — Пауза. — Если она приедет, я не смогу гарантировать, что мальчик останется цел.

Анна выхватила телефон.

— Если ты тронешь его...

— Полковник, — перебила Лидия. — Я не угрожаю. Я предупреждаю. Есть разница.

— В чём?

— Угроза — это когда я говорю, что сделаю. Предупреждение — когда я говорю, что уже сделала.

Телефон замолчал.

Тихон забрал трубку.

— Завтра, — сказал он. — Полдень. Прииск «Шигирский». Вы знаете, где это.

Он пошёл к двери.

— Стойте, — сказала Анна.

Тихон обернулся.

— Вы арестованы.

— Нет. — Он покачал головой. — Я свидетель. А свидетелей не арестовывают. Их берегут.

Он вышел.

Анна бросилась за ним. На улице было пусто; только дождь стучал по крышам.

— Ушёл, — сказала она.

Вешняков вышел следом.

— Он не ушёл. — Он посмотрел на телефон. — Он повёл.

* * *

Анна поехала к матери.

Нина Петровна Величко жила в двухкомнатной квартире на Гагарина. В коридоре пахло пирогами; на стенах висели вышитые полотенца.

— Ты одна? — спросила мать.

— Одна.

— А где твой профессор?

— Работает.

Нина Петровна поставила чайник.

— Ты похудела.

— Я в порядке.

— Ты ранена.

Анна посмотрела на неё.

— Кто тебе сказал?

— Ты ходишь как старуха. — Мать села напротив. — И лицо у тебя, как у отца, когда он врал.

Анна усмехнулась.

— Я не вру.

— Врёшь. — Нина Петровна пододвинула ей пирог. — Ты always врёшь, когда защищаешь кого-то.

Анна взяла пирог. Она не хотела есть, но руки помнили вкус детства.

— Мам. — Она помолчала. — Максим жив.

Нина Петровна замерла.

— Что?

— Он жив. Мы нашли его.

Мать медленно опустилась на стул.

— Где?

— В Кировграде. — Анна посмотрела на неё. — У женщины. Она его держит.

— Кто она?

— Лидия Корн. — Анна произнесла это имя и почувствовала, как оно отдаётся в зубах. — Она из Братства.

Нина Петровна закрыла глаза.

— Я знала, — сказала она.

— Что?

— Что он жив. — Мать открыла глаза. — Он звонил.

Анна замерла.

— Когда?

— Каждый год. В твой день рождения. — Нина Петровна встала и подошла к шкафу. — Молчал в трубку. Я говорила: «Максим, скажи хоть слово». Он дышал и вешал.

Она достала коробку из-под конфет.

— Вот.

В коробке лежали фотографии, письма и рисунки. Анна взяла верхний — лабиринт, нарисованный карандашом. В центре — маленькая фигурка с поднятыми руками.

На обороте было написано:

«Если я не вернусь, ищи шестой круг. И не верь Лидии».

Анна смотрела на буквы. Почерк был ровный, с наклоном вправо. Так писал брат, когда торопился.

— Когда он это написал?

— Не знаю. — Мать села рядом. — Я нашла это в его комнате, когда он исчез.

— Ты не сказала полиции?

— Сказала. — Нина Петровна посмотрела на неё. — Они сказали, что это детский рисунок.

Анна положила рисунок на стол.

— Мам.

— Что?

— Ты знала, что он жив, и молчала?

— Я не знала. — Мать покачала головой. — Я надеялась.

Анна закрыла глаза.

— Я его не спасла.

— Ты была ребёнком.

— Мне было двадцать.

— Ты была ребёнком, — повторила мать. — А теперь ты взрослая. И у тебя есть шанс.

Анна открыла глаза.

— Какой?

— Найти его. — Нина Петровна взяла её за руку. — И не потерять себя.

В коридоре зазвонил телефон. Анна достала его.

— Да?

— Он жив, — сказал Вешняков. — Лидия только что это подтвердила.

Анна посмотрела на рисунок.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала.

6. Серый

Тихон ждал их в кафе на Ленина.

Он сидел у окна, пил кофе и читал газету. На скуле у него был пластырь.

— Быстро вы, — сказал он.

— Вы сказали, что будете говорить. — Вешняков сел напротив. — Говорите.

Тихон сложил газету.

— Я работаю на Братство двадцать лет. — Он отпил кофе. — Начинал курьером. Потом стал... — он пожал плечами, — администратором.

— Убийцей.

— Я не убиваю. — Тихон посмотрел на него. — Я считаю.

— Это одно и то же.

— Нет. — Он покачал головой. — Убийца выбирает. Я исполняю.

Анна села рядом с Вешняковым.

— Вы держали Ирму.

Тихон помолчал.

— Держал.

— Она просила вас отпустить?

— Просила. — Он посмотрел в чашку. — Я не отпустил.

— Почему?

— Потому что мне приказали.

— Кто?

— Лидия Андреевна.

Анна подалась вперёд.

— Вы можете это доказать?

— Могу. — Тихон достал из кармана флешку. — Здесь записи. Не всё. Но достаточно.

Вешняков взял флешку.

— Почему сейчас?

— Потому что она собирается меня убить. — Тихон сказал это без эмоций. — Я знаю слишком много. После завтрашнего дня я стану ненужным.

— Что будет завтра?

— Дверь. — Он посмотрел на них. — Лидия нашла вторую дверь. Она хочет открыть её и закрыть счёт.

— Какой счёт?

— Сорок четыре имени. — Тихон откинулся на стуле. — Она собирает их тридцать лет. В книге не хватает одного.

— Меня, — сказал Вешняков.

— Вас. — Тихон кивнул. — Или мальчика.

Анна замерла.

— Максима?

— Его имя в списке. — Тихон пожал плечами. — Он сорок четвёртый.

— Почему он?

— Потому что он сделал копии всех ключей. — Тихон посмотрел на неё. — Он знает, как они устроены. Если он заговорит, Братство рухнет. Поэтому она держит его живым. Пока он нужен.

— А потом?

— Потом она его впишет. — Тихон помолчал. — И закроет книгу.

Вешняков сжал флешку.

— Зачем ей закрывать книгу?

— Потому что книга — это замок. — Тихон посмотрел на него. — Сорок четыре имени держат дверь закрытой. Когда список закончен, замок защёлкивается навсегда.

— А если список не закончен?

— Тогда дверь можно открыть. — Он чуть улыбнулся. — Поэтому она хочет закончить. А вы хотите открыть.

Вешняков посмотрел на него.

— А вы?

— Я хочу уйти. — Тихон встал. — У меня есть деньги. Есть паспорт. Есть дочь в Тюмени. Я хочу увидеть, как она выходит замуж.

— И поэтому вы сдаёте Лидию?

— Поэтому я даю вам информацию. — Он положил на стол ключ. — Это от склада на Вокзальной. Там её архив. Дневники, записи, приказы. Всё, что нужно для суда.

Анна взяла ключ.

— Почему мы должны вам верить?

— Не должны. — Тихон надел плащ. — Но у вас нет выбора. Завтра в полдень она откроет дверь. Если вы не придёте, она впишет мальчика. Если придёте — у вас будет шанс.

Он пошёл к выходу.

— Тихон, — сказал Вешняков.

Он обернулся.

— Кто такая Соня?

Тихон замер.

— Откуда вы знаете это имя?

— Из тетради Карла. — Вешняков показал на его лицо. — Вы побледнели.

Тихон молчал.

— Соня — её дочь, — сказал он наконец. — Она погибла в девяносто восьмом.

— Как?

— Пожар. — Тихон посмотрел в сторону. — Лидия считает, что это сделало Братство. Поэтому она и пришла к ним.

— Чтобы отомстить?

— Чтобы считать. — Тихон открыл дверь. — Она думает, что если посчитает всех, то поймёт, почему умерла Соня.

Он вышел.

Анна посмотрела на Вешнякова.

— Он врёт.

— В чём?

— В том, что не убивает.

Вешняков положил флешку в карман.

— Может быть. — Он встал. — Но завтра он нам нужен.

7. Шесть кругов

Егор Прокопьевич жил в гараже.

Не в доме — в гараже. Внутри стояли старый мотоцикл, верстак, печка и кровать. На стенах висели карты торфяника, вырезки из газет, фотографии.

— Вы из музея? — спросил он.

— Нет.

— Из полиции?

— Тоже нет.

Старик посмотрел на Анну.

— А она?

— Она полковник.

Егор присвистнул.

— Тогда проходите.

Он был худой, жилистый, с руками, покрытыми тёмными пятнами. На вид ему было лет семьдесят, но двигался он быстро.

— Чай будете?

— Будем, — сказала Анна.

Он поставил чайник на печку.

— Значит, вам нужен торфяник.

— Нужен.

— Зачем?

Вешняков показал ему фотографию идола.

— Мы ищем место, где его нашли.

Старик посмотрел на фотографию. Потом на Вешнякова.

— Вы хотите спуститься.

— Да.

Егор покачал головой.

— Туда нельзя.

— Почему?

— Потому что там шесть кругов. — Он сел на табурет. — Мой дед туда ходил. Он говорил: «Первый круг — для дураков. Второй — для воров. Третий — для мёртвых. Четвёртый — для тех, кто умеет считать. Пятый — для тех, кто умеет молчать. Шестой — для тех, кто не хочет возвращаться».

Анна посмотрела на Вешнякова.

— Что это значит?

— Это значит, что там лабиринт, — сказал Егор. — Старый. Его построили до нас. Может, до царя. Может, до царя царей.

— Кто построил?

— Не знаю. — Старик пожал плечами. — Те, кто считал.

Вешняков достал карту из тетради Максима.

— Вы знаете это место?

Егор посмотрел на карту. Его лицо изменилось.

— Знаю.

— Что там?

— Прииск. — Он провёл пальцем по крестику. — Старый. Закрыли в шестидесятом. Там была яма. Потом её завалило.

— А вход?

— Вход был у сосны. — Старик посмотрел на него. — Сосну сломало в девяносто восьмом. Но вход остался.

— Вы можете нас провести?

Егор молчал. Чайник закипел; он снял его и разлил чай.

— Зачем вам туда?

— Там человек. — Анна посмотрела на него. — Мой брат.

Старик посмотрел на неё. Долго.

— Живой?

— Живой.

— Тогда завтра. — Он поставил чашку. — В шесть утра. Поедем на моём «уазике».

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня там люди. — Егор подул на чай. — Я видел машины. Чёрные. С утра стоят.

Вешняков переглянулся с Анной.

— Сколько людей?

— Четверо. Может, пятеро. — Старик отпил. — И женщина. Седая.

— Лидия.

— Наверное. — Егор пожал плечами. — Она приезжала в апреле. Смотрела на болото. Ничего не говорила. Только считала.

— Что считала?

— Деревья. — Старик усмехнулся. — Я спросил: «Что вы делаете?» Она сказала: «Проверяю, все ли на месте».

* * *

Ночь они провели в гостинице.

Анна спала; Вешняков сидел у окна и читал тетрадь Карла. Записи были короткими, как приказы. Иногда между страницами попадались рисунки: идол, маска, лабиринт.

На последней странице было написано:

«Если я не вернусь, пусть тот, кто придёт, знает: дверь открывается не ключом. Дверь открывается отказом. Я не успел отказаться. Я считал слишком долго».

Вешняков закрыл тетрадь.

За окном был город; в окнах домов горел свет. Где-то далеко, за лесом, лежало болото, и под болотом — шесть кругов.

Он посмотрел на часы. Половина второго.

До полудня оставалось десять часов.

* * *

Утром они встретились у гаража.

Егор уже прогревал «уазик». В кузове лежали верёвка, фонари, лопата и канистра с бензином.

— Садитесь, — сказал он. — Дорога долгая.

Анна села вперёд. Вешняков — сзади, рядом с рюкзаком.

Машина выехала из города. За окном тянулись дачи, потом лес, потом болото. Небо было серым; дождь висел в воздухе, как пыль.

— Егор, — сказал Вешняков. — Что вы знаете о женщине в сером?

Старик помолчал.

— Она приезжает каждый год. — Он посмотрел в зеркало. — В июне. Считает деревья. Потом уезжает.

— Зачем?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Но мой дед говорил: «Когда она перестанет считать, дверь откроется».

— Почему?

— Потому что счёт — это замок. — Егор повернул руль. — Пока она считает, дверь закрыта. Когда собьётся — откроется.

Вешняков посмотрел на лес.

— А если она умрёт?

Старик не ответил.

Машина ехала по мокрой дороге, и дождь стучал по крыше, как счёт.

* * *

У поворота на прииск стояли две чёрные машины.

Егор остановился.

— Дальше пешком, — сказал он. — Они нас услышат.

Они вышли. Дождь усилился; лес стоял чёрный, мокрый.

Вешняков достал обломок шестой доски.

— Идём.

Они прошли мимо машин. Внутри никого не было. На сиденье первой лежал телефон, включённый, с открытой картой.

— Они знают, что мы здесь, — сказала Анна.

— Знают. — Вешняков посмотрел на лес. — Но они хотят, чтобы мы вошли.

Они шли по тропе между соснами. Через полкилометра лес расступился, и они увидели торфяник.

Он был похож на рану: чёрная земля, вывернутая, мокрая; кое-где блестели лужи. В центре стояла деревянная вышка. Рядом — вагончик с выбитыми стёклами.

— Здесь, — сказал Егор. — Прииск.

Анна посмотрела на болото.

— Где вход?

— У сосны. — Старик показал на восток. — Там, где корни.

Они пошли. У края торфяника лежала огромная сосна, сломленная пополам. Её корни торчали из земли, как пальцы.

Под корнями была яма.

Вешняков подошёл и посветил фонарём. Внизу был камень. На камне — тамга.

— Вход, — сказал он.

Он спустился первым. Камень был скользким; он держался за корни. Внизу пахло водой и железом.

На камне лежал свежий воск. И печать — петух.

— Они уже внутри, — сказала Анна.

Вешняков сломал печать.

— Тогда идём.

8. Под корнями

Телефон зазвонил, когда Вешняков уже стоял на камне.

Он достал его из кармана. На экране было две полоски и имя: «Сорокин».

— Да.

— Профессор. — Голос хранителя дрожал. — У нас в музее... ночью. Я пришёл в семь, а дверь в зал открыта. Сигнализация не сработала.

— Что пропало?

— Ничего. — Сорокин помолчал. — То есть я не знаю. Но идол... у него открыта корона.

Вешняков посмотрел на Анну. Она стояла у ямы с фонарём и слушала.

— Что в короне?

— Там была полость. Мы думали, она пустая. — Хранитель сглотнул. — А внутри лежал петух. Восковой. И записка.

— Прочитайте.

Шорох бумаги. Потом голос Сорокина, медленный, как у человека, который читает вслух впервые:

— «Она держит меня не силой. Она держит меня именем. Не верь ей. Шестой круг — не комната. Это счёт. М.»

Анна шагнула к телефону.

— Это он.

— Вы уверены?

— Я знаю его почерк. — Она взяла трубку. — Игорь, слушайте меня. Ничего не трогайте. Сфотографируйте петуха со всех сторон и записку. Потом закройте зал и никого не пускайте. Ни журналистов, ни министерство. Особенно министерство.

— А полиция?

— Я полиция. — Анна помолчала. — Но пока никому.

Она вернула телефон.

— Он жив, — сказала она тихо. — Одиннадцать лет. Он жив.

Вешняков кивнул. Внизу, под корнями, была темнота, и оттуда тянуло холодом.

— Он оставил записку в короне, — сказал он. — Значит, был в музее.

— Или её оставил тот, кто был.

— Кто?

Анна не ответила. Она смотрела на яму.

Егор стоял в стороне, у сосны, и курил. Сигарета была короткой, огонёк дрожал.

— Я дальше не пойду, — сказал он.

— Мы не просим.

— Мне семьдесят. — Старик стряхнул пепел. — Я буду ждать здесь до темноты. Если не выйдете — уеду и скажу, что вы не выходили.

— Скажите, что мы вошли.

— Скажу. — Егор достал из-под сиденья «уазика» жестяную лампу, спички и моток верёвки. — Держите. Лампа надёжнее фонаря. Фонарь сядет — лампа будет гореть.

Вешняков взял лампу. Она была тяжёлая, с копотью на стекле.

— И ещё, — сказал Егор. — Не считайте вслух.

— Почему?

— Потому что она слышит.

Он сказал это без страха, как говорят о погоде.

— Кто она?

— Та, что считает. — Егор посмотрел на болото. — Мой дед говорил: в этом месте нельзя называть числа. Назовёшь — она запишет.

Анна посмотрела на него.

— Вы верите в это?

— Я верю в то, что видел. — Старик затянулся. — А видел я немного. Но хватило.

Он бросил сигарету в мокрую траву.

— Идите. И не оглядывайтесь.

* * *

Они спустились по камням.

Внизу был коридор — узкий, с низким потолком, обложенный лиственницей. Дерево было чёрным от времени, но ещё держало свод. Между брёвнами торчали корни; они были живые, влажные, и в свете лампы казалось, что стены шевелятся.

Пахло торфом, железом и воском.

— Осторожно, — сказал Вешняков. — Здесь низко.

Анна шла за ним, согнувшись. Её фонарь бил в спину, и тень Вешнякова падала на стены, длинная и кривая.

— Сколько мы уже идём? — спросила она.

— Минут пять.

— Мне кажется, час.

Коридор повернул. Потом ещё раз. Потом начал спускаться — ступени были вырезаны в глине, грубые, неровные. На каждой ступени, у самого края, была зарубка. Вешняков посчитал первые десять, потом сбился.

— Не считай, — сказала Анна.

— Я не вслух.

— Всё равно.

Он посмотрел на неё. Она была бледной; на лбу блестел пот.

— Ты как?

— Нормально.

— Анна.

— Я нормально. — Она вытерла лоб рукавом. — Просто здесь мало воздуха.

Воздуха было достаточно. Но он был тяжёлый, как вода.

В конце коридора стояла дверь.

Она была каменной, круглой, вросшей в стену. По центру — тамга: три зубца, средний длиннее. Такая же, как на кирпиче под Царь-пушкой, как на перстне, как на печатях Белояра.