Путь Креста

— Она вела географию. В школе на Ордынке. — Уборщица подходит ближе. — Я у неё училась. В восемьдесят девятом. Она нам карту показывала. Говорила: «Дети, Москва стоит на семи холмах, а живёт на одном». Мы смеялись.

— Вы помните её имя? — спрашиваю я.

— Конечно. Нина Сергеевна Крылова. — Женщина хмурится. — А почему вы спрашиваете? Она же умерла. Давно. Ещё при Ельцине.

— Она умерла сегодня, — говорит Аркадий.

Уборщица смотрит на него, как на дурака. Потом снова на тело. Потом медленно снимает перчатку и крестится.

— Господи, — говорит она. — Я же её помню.

— Она была строгая, — говорит уборщица. — Но справедливая. Однажды я не выучила реки и получила двойку. Она сказала: «Ты не знаешь, откуда течёт Волга. Значит, ты не знаешь, откуда течёшь ты». Я обиделась. А потом всю жизнь вспоминала.

— Вы можете это записать? — спрашиваю я.

— Что записать?

— Её имя. И то, что она говорила.

— Зачем?

— Чтобы она была.

Уборщица смотрит на меня. Потом на Аркадия. Потом достаёт из кармана жилета огрызок карандаша и чек из магазина. На обороте чека пишет: «Нина Сергеевна Крылова. Учитель географии. Школа на Ордынке». Буквы у неё крупные, как у первоклассницы.

— Вот, — говорит она. — Держите.

Я беру чек. Бумага тонкая, кассовая, с синими цифрами. Это самая настоящая вещь из всех, что я сегодня видела.

Я смотрю на чек и думаю: у меня тоже была учительница. Я потеряла её имя сегодня утром. Может быть, она тоже где-то лежит. Может быть, её тоже кто-то помнит. Я не помню даже, как она выглядела. Я помню только запах мела и то, что она говорила: «Ветрова, не витайте в облаках». Хороший совет. Я всю жизнь витаю.

Сирена. На этот раз близко. Аркадий хватает меня за руку.

— Уходим.

— Мы не можем её оставить.

— Можем. — Он тянет меня. — Её найдут. И, может быть, сегодня её впервые за двадцать лет увидят.

Мы выходим из перехода наверх, в снег. Я оборачиваюсь. У колонны стоит человек в форме. Потом ещё один. Потом женщина с собакой. Они смотрят на тело. Они его видят.

Наверху, у выхода, нас останавливает молодой сержант с красными от ветра ушами.

— Гражданка. Вы там были?

— Проходила.

— Что видели?

— Снег.

— А конкретнее?

— Снег и женщину.

Он записывает. Потом говорит:

— Подождите.

— Мы не можем, — говорит Аркадий.

— Я не вам.

— Ей.

Сержант смотрит на меня. Потом на Аркадия. Потом опять на меня. Он молодой. Он думает, что если человек идёт уверенно, значит, ему можно идти.

— Идите, — говорит он. — Но недалеко.

Значит, Лидия добилась своего. Женщина снова существует.

— Кто она? — спрашиваю я.

Аркадий не отвечает.

— Аркадий, кто она?

— Её звали Нина Сергеевна Крылова, — говорит он. — Она была учительницей. В 1998-м её вычеркнули за то, что она видела список. — Он смотрит на меня. — Теперь её увидят. Впервые за двадцать восемь лет.

— Она была первой, кого Лидия вернула?

— Нет. Первой была женщина в девяносто восьмом. Потом мужчина в две тысячи третьем. Потом женщина в две тысячи одиннадцатом. Потом твой Павел. Лидия идёт по станциям, как по списку. Третья, шестая, девятая, двенадцатая. Она не торопится. Она говорит, что хорошая швея не торопится.

— А четырнадцатая?

— Четырнадцатая — её собственная. — Он смотрит на меня. — Она бережёт её для себя. И для Миши.

— Это же хорошо?

— Это ужасно, — говорит он. — Потому что цена — её смерть.

— Почему она не может просто вернуть имя? Без смерти?

— Потому что имя — это не бумажка. Это нагрузка. Человек, которого вычеркнули, держится на пустоте. Когда пустота заполняется, он падает.

— Это физика?

— Это хуже. Это люди.

— Она умерла не от болезни?

— Она умерла от имени. — Он идёт быстрее. — Когда тебе возвращают имя, ты вспоминаешь всё, что был должен забыть. Сердце не выдерживает. У неё было слабое сердце. Лидия знала. Лидия всегда знает.

— Аркадий.

— Да?

— Ты знал, что Павел на двенадцатой?

Он не отвечает.

— Ты знал.

— Я догадывался.

— Ты держал дверь?

— Мария.

— Ты держал дверь, когда его вычеркивали?

Он смотрит на меня. В его глазах — то же, что было в глазах Кузьмина. Жалость.

— Не сейчас.

— Когда?

— Когда дойдём.

— Ты обещаешь?

— Я не обещаю. Я говорю: когда дойдём.

Мы идём дальше. Я держу его за руку. Это не доверие. Это страх потеряться.

Мы идём к Красной площади. У лотка на углу Аркадий покупает два стакана чая. Чай в пластиковых стаканах, с крышками, кипяток. Он протягивает мне.

— Я не хочу.

— Пей. Это не помощь. Это топливо.

Я беру. Чай пахнет лимоном и пластмассой. Я делаю глоток. Пальцы у меня дрожат, и крышка стучит о зубы.

— Ты не ела с утра.

— Я не помню.

— Я знаю. — Он отхлёбывает. — Поэтому и говорю.

Мы стоим минуту. Мимо идут люди. Никто не смотрит. У всех свои пятницы.

Я считаю шаги. На седьмом шаге я забываю, как называется улица, по которой мы идём. На двенадцатом — имя человека, который держит меня за руку.

Я смотрю на него.

— Вы кто?

Он смотрит на меня. В его глазах — боль.

— Аркадий, — говорит он. — Я Аркадий. Твой друг.

— Хорошо. — Я киваю. — Аркадий.

Я записываю в тетрадь: «Аркадий. Друг. Не бояться».

— Ты записала? — спрашивает он.

— Записала.

— Прочитай.

— «Аркадий. Друг. Не бояться».

— Хорошо.

— Почему ты плачешь?

— Снег тает, — говорит он.

Мы идём дальше. Я держу его за руку и стараюсь не думать о том, что через минуту могу забыть и это.

Вычеркнуто: название улицы. Прости, улица. Я не помню, как тебя зовут.

Интерлюдия II. Протокол

В 17:40 майор Кузьмин стоял в переходе и смотрел, как врач накрывает женщину полиэтиленом.

Полиэтилен был прозрачный, и через него было видно лицо. Кузьмин знал, что через полчаса лицо начнёт менять цвет, через час его накроют вторым слоем, а к утру оно станет тем, чем становятся все лица в морге. Он видел это сотни раз. Каждый раз он думал одно и то же: человек уходит, а лицо остаётся на несколько часов, как будто не знает, что уже не нужно.

— Саша, — сказал Бystrov. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Я спрашиваю третий раз. Ты хочешь протокол сейчас или утром?

— Сейчас.

Быстров был судмедэкспертом тридцать лет. У него были руки хирурга и юмор патологоанатома. Он говорил с трупами так же, как с живыми, — ровно, без пафоса, с редкими паузами, чтобы собеседник успел соврать.

— Причина смерти — остановка сердца, — сказал он. — Но сердце у неё было здоровое. Для шестидесяти двух лет — идеальное. Ни рубцов, ни инфарктов. Как у сорокалетней.

— Значит, не сердце.

— Значит, не сердце. — Быстров присел на корточки. — Смотри. На губах лёд. В лёгких — снег. Не вода. Снег. Как будто она дышала на улице, а потом её внесли сюда.

— Она и была на улице.

— На улице было минус восемь. В переходе — плюс двенадцать. Снег в лёгких должен был растаять. Он не растаял. — Быстров посмотрел на него. — Я такое видел один раз. В девяносто третьем. Мужик утонул в проруби, а через сутки его нашли в подвале. В лёгких — вода из проруби. В подвале — сухо. Мне тогда сказали: «Пиши, что утонул». Я написал.

— А сейчас что писать?

— Сейчас я напишу: «Причина смерти не установлена». Это честно. — Он поднялся. — Но если хочешь моё мнение, её убили не здесь и не сегодня.

— А когда?

— В девяносто восьмом.

Кузьмин посмотрел на него.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу до вскрытия. — Быстров кивнул на тело. — У неё во рту жетон. Тридцать пятого года. У первой был такой же. У второй — тоже. Три женщины, три жетона, три красные нитки. Кто-то коллекционирует.

— Или кто-то метит.

— Или кто-то метит. — Быстров закрыл чемоданчик. — Ещё одна деталь. Пальцы.

— Что с пальцами?

— Гладкие. — Он взял её руку в перчатке и поднял. — Ни отпечатков, ни папиллярных линий. Как у новорождённой. Я пробовал снять — не снимается. Как будто кожа стёрта.

— Это возможно?

— Всё возможно, Саша. Вопрос в том, кто за это платит.

Кузьмин достал блокнот.

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ г. Москва, парк «Зарядье», подземный переход, 16:05–17:20. Труп женщины, на вид 60–65 лет, без документов. Одежда: пальто серое, драповое, без бирок; обувь — ботинки кожаные, разношённые. При себе: жетон Московского метрополитена (1935 г.), напёрсток стальной, фотография женщины с ребёнком (неизвестные). На подкладке пальто — красная нить, пришитая к шву. Следов борьбы нет. Причина смерти не установлена. Майор уголовного розыска А. И. Кузьмин.

Он закрыл блокнот. Потом снова открыл и дописал: «Проверить по архиву пропавших за 1998 год».

У второй женщины, той, что нашли у Лубянки, в кармане был ключ. Латунный, маленький, с надписью «Дверь помнит». Кузьмин возил его в лабораторию. Эксперты сказали: следов нет, металл старый, но масло свежее. Машинное. «Как будто ключом только что открывали что-то тяжёлое».

— Саша, — сказал Быстров. — Тут ещё вот что.

Он протянул ему прозрачный пакет. В пакете лежала фотография. Молодая женщина с ребёнком на руках, у метро. Женщина смеялась.

— Это не она, — сказал Кузьмин.

— Это не она. Это та, что была у первой и у второй. Одна и та же фотография. — Быстров помолчал. — Ты её знаешь?

— Знаю.

— Кто она?

— Ветрова. Инженер метро. Тридцать один год. Сын, девять лет. — Кузьмин смотрел на фотографию. — И она была здесь двадцать минут назад.

— Ты её задержал?

— Отпустил.

— Почему?

— Потому что она не врёт. — Кузьмин убрал пакет в карман. — Она просто не помнит.

Он вышел из перехода. Наверху шёл снег, и туристы фотографировались у стеклянного купола. Никто не смотрел на оцепление. В Москве оцепление — это такой же пейзаж, как церковь и реклама.

В машине он позвонил матери.

Она взяла трубку после пятого гудка.

— Кто это?

— Саша.

— Саша ушёл.

— Мама, это я.

— Саша ушёл на работу. — Пауза. — Вы его видели?

— Видел.

— Скажите ему, чтобы он поел.

— Скажу.

Он слушал гудки. Потом сказал в трубку:

— Я вернусь.

Она не слышала.

В отделе его ждал полковник Бурцев. Бурцев был из тех людей, которые всегда стоят у окна, даже когда за окном темно, — чтобы собеседник видел силуэт.

— Три тела за две недели, — сказал Бурцев. — Два в центре. Одно — в двух шагах от Кремля. Пресса уже пишет «серийный убийца». Мне нужен кто-то к понедельнику.

— У меня нет никого.

— Есть. — Бурцев положил на стол фотографию. Мария Ветрова, снятая скрытой камерой у храма. — Она была на всех трёх местах.

— Она была на трёх местах, потому что ходит по пятницам. Это её маршрут.

— Маршрут?

— Она инженер. Проверяет эскалаторы.

— В Зарядье нет эскалаторов.

— В Зарядье есть переход.

Бурцев вздохнул.

— Саша. Я тебя знаю двадцать лет. Ты не дурак. Скажи мне, что ты думаешь.

— Я думаю, что кто-то убивает женщин, которых никто не ищет.

— Зачем?

— Чтобы их нашли.

— Это бред.

— Это версия. — Кузьмин смотрел на фотографию. — У меня есть ещё одна.

— Какая?

— Что они умерли давно. И кто-то их возвращает.

Бурцев долго молчал. Потом сказал:

— Иди домой. Завтра в девять — совещание. И принеси мне что-нибудь, кроме мистики.

Кузьмин вышел. В коридоре он достал телефон и набрал номер архива.

— Здравствуйте. Мне нужны пропавшие без вести за март девяносто восьмого. Женщины, пятьдесят — шестьдесят пять лет. Учителя.

— Это долго.

— Я подожду.

Он ждал двадцать минут. Потом ему прислали скан.

На скане была карточка: «Крылова Нина Сергеевна, 1962 года рождения, учитель географии, школа № 17 на Ордынке. Пропала без вести 14 марта 1998 года. Заявление подано коллегой. Особые отметки: при себе имела напёрсток».

К фотографии была приклеена другая фотография — с места находки. Кузьмин смотрел на две фотографии и не понимал, почему женщина на них одна и та же, хотя между снимками двадцать восемь лет.

Он набрал номер школы.

— Школа номер семнадцать.

— Здравствуйте. Я по поводу Нины Сергеевны Крыловой.

Пауза.

— Она умерла, — сказала женщина. — В девяносто восьмом.

— От чего?

— От сердца. — Ещё пауза. — А почему вы спрашиваете?

— У нас есть тело.

— Что?

— Тело женщины, похожей на неё. Сегодня.

В трубке стало тихо. Потом женщина сказала очень медленно:

— Этого не может быть. Я была на её похоронах.

Кузьмин закрыл глаза.

— Спасибо, — сказал он. — Извините.

Он положил трубку и сидел неподвижно. За окном шёл снег. В коридоре кто-то смеялся. Телефон зазвонил снова.

— Саша, — сказал Быстров. — Я тут посмотрел ещё раз.

— И что?

— У неё в кармане была ещё одна вещь. Я её сначала не заметил. — Пауза. — Это ключ. Латунный. С надписью.

— С какой надписью?

— «Дверь помнит». — Пауза. — И ещё, Саша. Он тёплый.

— Что?

— Ключ тёплый. Я достал его из пакета, а он тёплый. На улице минус восемь, в морге плюс четыре, а он тёплый. Как будто его только что держали в руке.

Глава 4. Станция четвёртая. Мать

Пятница, 16:40. Красная площадь.

На площади людно. Туристы фотографируются у Лобного места, дети едят мороженое, кто-то играет на гитаре «Кино». Снег на брусчатке утоптан до серого блеска. Я иду мимо Мавзолея и не смотрю направо. У меня есть правило: на этой станции не смотреть направо.