Ипотека

— Это его режиссёрский дневник, — сказала она. — Я нашла его в кладовке. Там записи за тридцать лет. Я прочитала только одну страницу. Про нас.

Она открыла тетрадь.

— «Двенадцатое апреля, две тысячи десятого. Сегодня Марк опоздал на репетицию на сорок минут. Сказал, что автобус. Я сказал, что автобус — это уважительная причина, если ты едешь к врачу, и неуважительная, если ты едешь к людям, которые тебя ждут. Он обиделся. Хорошо. Обида — это топливо. Пока человек обижается, он живой. Плохо, когда ему всё равно».

В зале кто-то засмеялся. Я почувствовал, что краснею.

— «Двадцать третье апреля. Марк не выучил роль. Сказал, что забыл тетрадь. Я сказал: «Андрей тоже забывал. Поэтому он и несчастен. Ты играешь человека, который всё помнит и ничего не говорит. Не путай его с собой». Он не понял. Но записал. Это уже победа».

Ася закрыла тетрадь.

— Я могла бы прочитать ещё. Но папа сказал бы: «Хватит. Важное — в трёх словах». — Она посмотрела в зал. — Он любил вас. Всех. Даже тех, кто не пришёл.

Она не смотрела на меня. Но я знал, что это мне.

После этого очередь дошла до нас. Гриша сказал:

— Марк, скажи.

Я вышел на сцену. В зале было человек восемьдесят. Я знал половину.

Я не готовился. Я хотел сказать что-то красивое. Про сцену. Про свет. Про то, как учитель учил нас не бояться.

Я сказал:

— Я не приехал на похороны. Я работал. Это не оправдание. Это правда. Аркадий Борисович сказал бы: «Главное, что приехал сейчас». Но я знаю, что он бы соврал. Он бы сказал так, чтобы мне было легче. А я не хочу, чтобы мне было легче.

Я посмотрел на самовар.

— Он учил меня говорить. Не красиво. Правдиво. Я забыл это. Я стал говорить красиво. За деньги. И теперь я стою здесь и понимаю, что не умею сказать главное.

Я замолчал. В зале было тихо.

— Но я помню одну вещь, — сказал я. — Он сказал: «Когда будет трудно, позвони. Но сначала доиграй». Я не позвонил. И не доиграл. Но я приехал.

Я сошёл со сцены. Настя взяла меня за руку. Гриша кивнул. Тимур подал шаурму.

— Ты сказал, — сказал он.

— Сказал.

— Нормально.

— Нормально.

После вечера Ася позвала нас в кабинет отца. Тот самый, с афишей и банками из-под чая. На столе лежал конверт.

— Это вам, — сказала она. — Всем пятерым.

Гриша взял конверт. Внутри было письмо и пять страниц.

— Что это? — спросил я.

— Завещание, — сказала Ася. — Точнее, не всё завещание. Нотариус прочитает в Москве. Но папа хотел, чтобы вы узнали первыми.

Гриша прочитал письмо. Потом прочитал ещё раз. Потом отдал мне.

Письмо было короткое.

«Дорогие мои. Я оставляю вам Дом культуры. Не потому, что вы его заслужили. А потому, что вы единственные, кто может его спасти. Условие одно: до 30 декабря 2026 года вы должны сыграть на его сцене спектакль. Не для меня. Для себя. Если не сыграете — дом отойдёт городу, а город уже продал его. Я знаю, что вы заняты. Я знаю, что у вас ипотека, дети, работа, страны. Но я также знаю, что человек, который не играет, начинает умирать раньше времени. Не подведите себя. Ваш Аркадий Борисович».

Я дочитал и посмотрел на самовар. Он стоял в углу, старый, помятый, с медалью на груди.

— Он сумасшедший, — сказал я.

— Он режиссёр, — сказала Ася. — Это одно и то же.

9. Наследство

Нотариус Семён Маркович Гринберг принимал в маленьком кабинете на Тверской, где пахло бумагой и старыми книгами.

Он был в костюме, который помнил Ельцина, и в галстуке, который помнил Брежнева. На столе стоял компьютер, но рядом лежала пишущая машинка.

— Я не доверяю технике, — сказал он. — Она забывает.

Мы сидели впятером: я, Настя, Лиза (по видеосвязи), Тимур и Гриша. Ася стояла у окна.

— Итак, — сказал Гринберг. — Завещание Аркадия Борисовича Штерна. Оглашаю.

Он открыл папку.

— Дом культуры «Строитель» в городе Ольша, а также земельный участок под ним и движимое имущество, включая самовар, переходят в общую долевую собственность Марка Львовича Гурвича, Анастасии Игоревны Ковалёвой, Елизаветы Викторовны Ветровой, Тимура Рашидовича Ахметова и Григория Мельника.

— Самовар? — переспросил Тимур.

— Самовар, — сказал нотариус. — В завещании указан отдельно. Аркадий Борисович был педантом.

— А условие? — спросил Гриша.

— Условие. — Нотариус посмотрел в бумаги. — Наследники обязаны в срок до тридцатого декабря две тысячи двадцать шестого года провести на сцене Дома культуры публичный спектакль. Не менее одного представления. С участием всех пятерых наследников. В противном случае имущество переходит муниципалитету города Ольша.

— То есть мы должны играть? — спросил я.

— Вы должны играть.

— А если кто-то не может?

— Тогда имущество переходит муниципалитету.

— Это шантаж, — сказал я.

— Это завещание, — сказал нотариус. — Шантаж — это когда вас просят деньги. А здесь просят спектакль.

— Это одно и то же, — сказала Настя.

— Нет, — сказал Гриша. — Это хуже. Деньги можно занять. Талант — нет.

— У нас есть талант? — спросил Тимур.

— У нас есть память, — сказал Гриша. — Иногда этого достаточно.

Нотариус пролистал бумаги.

— Есть ещё один пункт. Аркадий Борисович оставил каждому из вас письмо. Личные. Он просил вручить их после оглашения.

Он раздал конверты. Мой был подписан: «Марку. Когда будет трудно».

Я не открыл его. Я положил в карман.

— И ещё, — сказал нотариус. — Дом культуры находится в списке на снос. Решение городского совета. Снос запланирован на пятнадцатое января две тысячи двадцать седьмого года.

— То есть у нас год, — сказала Лиза с экрана.

— У вас год.

— А если мы сыграем? — спросил Тимур.

— Тогда завещание исполнено. Имущество ваше. Что вы с ним сделаете — ваше право.

— А город? — спросила Настя.

— Город может оспорить. Но завещание — это закон.

Я посмотрел на друзей. Настя смотрела в телефон. Тимур — на самовар. Лиза — в экран. Гриша — на нотариуса. Ася — в окно.

— У меня ипотека, — сказал я.

— У всех ипотека, — сказал Гриша. — У кого-то на квартиру, у кого-то на жизнь.

— У меня ребёнок будет.

— У меня отец с деменцией, — сказал Тимур.

— У меня мать одна, — сказала Лиза.

— У меня работа, — сказала Настя.

— У меня нет ничего, — сказал Гриша. — Поэтому я буду играть.

Он положил конверт в карман.

— Я не могу обещать, — сказал я.

— Никто не может, — сказал Гриша. — Но ты можешь приехать на первую читку в апреле.

— Апрель — это далеко.

— Апрель — это через шесть месяцев. Дом снесут через четырнадцать. У нас есть время.

— У нас нет времени, — сказал я.

— У тебя нет. У дома есть.

Нотариус закрыл папку.

— Господа, — сказал он. — Я не обязан вас любить. Я обязан исполнить волю. Но позвольте совет: не решайте сейчас. Приезжайте в Ольшу. Посмотрите на дом. Потом решите.

— А если мы решим продать? — спросил я.

— Продать вы сможете только после спектакля. Так написано.

— То есть мы не можем даже продать?

— Можете. Через год. После спектакля.

Я почувствовал, как меня обманули. Хотя никто не обманывал. Просто учитель знал нас лучше, чем мы себя.

На улице шёл дождь. Мы стояли у нотариуса и молчали.

— Ну что? — сказал Тимур. — Шаурма?

— Мне надо на поезд, — сказала Настя.

— Мне в Тбилиси, — сказала Лиза.

— Мне на работу, — сказал я.

— Мне на кладбище, — сказал Гриша.

Мы посмотрели на него.

— У меня похороны в три, — сказал он. — Не мои. Не волнуйтесь.

Он ушёл. Настя уехала. Лиза отключилась. Тимур остался со мной.

— Ты придёшь? — спросил он.

— Не знаю.

— Придёшь. Ты всегда приходишь, когда уже поздно.

— Это не комплимент.

— Это правда.

Он обнял меня и ушёл. Я стоял под дождём с конвертом в кармане. В конверте были письмо, деньги и роль.

10. Кризисный директор

В понедельник Артур вызвал меня в кабинет и закрыл дверь.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты назначен директором по кризисным коммуникациям.

— Это новая должность?

— Это старая должность, но с новым названием. Раньше называлась «мальчик для битья». Теперь — «кризисный директор».

— А премия?

— Премия будет. Если решишь вопрос с «Дольщиком №1».

Я сел. В кабинете пахло его одеколоном и чужими деньгами.

— Я не могу её сдать, — сказал я.

— Почему?

— Потому что это моя тёща.

Артур посмотрел на меня. Потом засмеялся. Потом перестал.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Твоя тёща ведёт канал о дольщиках?

— Да.

— И ты живёшь с ней?

— Да.

— И она знает, что ты работаешь на нас?

— Знает.

— И всё равно ведёт?

— Ведёт.

Артур откинулся в кресле.

— Это гениально, — сказал он. — Это просто гениально.

— Что гениально?

— У нас в руках человек, который знает всё. И этот человек живёт с тобой. Ты понимаешь, какие возможности?

— Она не продастся.

— Все продаются. Вопрос в цене.

— Она не продастся.

— Тогда купи не её. Купи её страх.

— Какой страх?

— Тот же, что у всех. Что дом рухнет. Что деньги пропадут. Что её никто не защитит.

Он открыл ящик и достал папку.

— Вот договор. Мы предлагаем ей официальный статус представителя дольщиков. Консультант. Зарплата. Доступ к документам. Легальная возможность задавать вопросы. Ей не придётся писать в анонимном канале. Она сможет делать это официально.

— Вы хотите её купить.

— Я хочу её приручить. Это гуманнее.

— А если она откажется?

— Тогда мы найдём другой способ. — Он положил папку на стол. — Но я не хочу другого способа. Мне нравится твоя тёща. Она пишет лучше, чем наши юристы.

Я взял папку. В ней был договор на восемь страниц и зарплата, которая была больше моей.

— Поговори с ней, — сказал Артур. — До пятницы.