Командир, вы в отцы не годитесь

Александр Витальиев

Командир, вы в отцы не годитесь

Глава 1. Инспектор у причала

Вода в майке противно холодила между лопаток, но я не стала выжимать волосы. Хотела успеть застегнуть чехол на лодке, пока сменщица смотрит в телефон. В кармане у меня лежал ключ от подсобки на синей изоленте с моей фамилией — я сама его подписала маркером, потому что чужие руки в моих шкафах мне не нужны. Я подняла голову и увидела, как к причалу подъезжает серый «Патриот», а из него выходит мужчина в форме, которая сидит на нем так, будто он сам ее придумал.

Плечи у него были широкие. Не размытые, как у тех, кто качается в зале, а рабочие, как у человека, который таскает лодки. Я разозлилась на себя за то, что вообще это заметила, стянула чехол до щелчка и пошла к нему навстречу по мокрым доскам. Он не стал ждать у машины, шагнул на причал и остановился, не подавая руки.

— Анна Сергеевна Рубцова?

— Да. Вы инспектор?

— Крылов Денис Андреевич. Полковник запаса. — Он не сказал «приятно», не сказал «здравствуйте», сразу достал планшет. — У вас акты на маршруты по форме три-Д, журнал инструктора и журнал маршрутов. Прошу предоставить.

Я повела его наверх, в штаб. Он сел за мой стол, а я осталась стоять — не потому что он приказал, а потому что стул под ним был директорский, и я хотела видеть, как он держит мою ручку. Он листал страницы ровно, без замечаний, только раз спросил, почему у старшей группы нет новых жилетов. Я объяснила: тендер на каски и спасжилеты завис, город ждет подписи инспектора на акт нестандартной замены. Он поднял на меня глаза.

— Я сегодня этот акт не подпишу. Маршруты по второму и третьему рукаву закрыты до устранения замечаний.

— Каких именно?

— Спасательные жилеты не соответствуют классу реки, узел рулевой лодки номер семь — без акта испытаний, помещение для ночлега младшей группы не принято в эксплуатацию.

— Узел я поменяла позавчера. Снимите с него чехол, потяните на себя, он люфтит на миллиметр, не больше.

— Я вижу. Акт ходовых испытаний я подпишу только после маршрута.

Я вышла из-за стола и пошла к пирсу. Он пошел за мной, не отставая. На причале я молча подняла крышку ящика, вытащила жилет, новый, в заводской упаковке, и протянула ему вместе с ножом.

— Разрежьте упаковку сами. Я хочу, чтобы вы увидели пломбу.

Он разрезал. Потом повернул жилет, нажал на клапан, и в этот момент ткань зашипела — он сам не ожидал, что жилет надуется ему в руки. Получилось неловко: он стоял с надутым жилетом в руках, как с большим ребенком, а я стояла слишком близко, потому что застежка была у него на уровне моего плеча. Я отступила на полшага.

— Класс реки у этого жилета третий, — сказала я, глядя на пломбу. — Для второго рукава нужен четвертый. Но старшие группы ходят по первому, там этого класса хватает. Я вас прошу не закрывать первый рукав.

— Не могу. Без акта нестандартной замены я обязан руководствоваться классом.

Он сложил жилет обратно в ящик, закрыл на ключ и протянул ключ мне. Я взяла. Пальцы у него были сухие, горячие, и я снова на секунду разозлилась на себя, потому что мне нельзя замечать руки человека, который подписывает акт о закрытии маршрутов. Я спрятала ключ в карман.

— Денис Андреевич, я вас услышала. Список нарушений, которые вы вынесли в предписание, я прошу на отдельном листе, с номерами пунктов. Я хочу закрыть их за сорок восемь часов.

Он кивнул, не по-военному резко, а медленно, и я поняла, что он впервые за утро увидел во мне не «директора-в-юбке», а человека, который умеет считать часы. Я достала из-под навеса свою папку, положила перед ним чистый лист и подвинула ручку. Он сел на опрокинутый ящик, а я осталась стоять. Через десять минут у меня в руках был лист с семью пунктами, два из которых были зачеркнуты им самим как несущественные. Маршруты второго и третьего рукава он все-таки опечатал красной лентой, протянутой через рым-болты на причале. Лента была новая, скрипела.

— Сорок восемь часов, — повторил он. — В понедельник в девять утра жду вас на пирсе с актом устранения. Без акта маршруты останутся закрытыми.

Я кивнула. Он убрал планшет в машину, не попрощался, и «Патриот» отъехал от ворот лагеря. Я постояла на причале, посмотрела на красную ленту, на ключ в кармане, и подумала, что в понедельник в девять утра я приду не одна. Мне нужен был свидетель — кто-то, кому можно показать этот лист и кто умеет читать между строк в таких документах. На причал выбежала Маша, увидела ленту, остановилась и сказала:

— Мам, это что, красное?

— Это, дочь, чтобы я не забыла, что у меня теперь есть враг.

Маша посмотрела на меня серьезно.

— Враг — это который злой?

— Это который пока не верит, что я справлюсь.

Она кивнула и пошла за мной в столовую, а я осталась стоять, пока не привязала лодку номер семь к опоре новым узлом, который он так и не увидеть до понедельника.

В столовой пахло гречкой с морковкой и мокрым деревом от моей майки. Я села на табурет у окна, вытащила из кармана ключ от подсобки на синей изоленте, положила рядом лист с семью пунктами и достала свою рабочую тетрадь. На первой странице у меня уже было расписание смены на июнь, на второй — журнал маршрутов, который я переписала по новой форме позавчера, не дожидаясь никакого инспектора. Третью страницу я открыла чистой. Сверху написала: «Сорок восемь часов». Подчеркнула дважды.

Маша принесла мне тарелку с кашей и кружку чая, поставила все это аккуратно, как маленькая хозяйка, и села напротив. Она посмотрела на лист, на ключ, на меня.

— Мам, а дядя в форме — это кто?

— Инспектор. Он проверяет, безопасный ли у нас лагерь.

— А ты ему не понравилась?

— Я ему не знакомая, дочь. Я ему пока не доказала.

Она кивнула, как будто это было нормально, и пошла к окну. Я стала считать пункты. Первый — спасательные жилеты старшей группы, нет четвертого класса. Второй — узел рулевой лодки номер семь без акта испытаний. Третий — помещение для ночлега младшей группы не принято в эксплуатацию. Четвертый — журнал маршрутов не по форме. Пятый — у инструктора Панкратова не просрочена медкнижка, а у напарника Миши нет справки о допуске к работе на воде. Шестой — на причале нет таблички с глубинами. Седьмой — в подсобке аптечка без бинтов и жгута. Пункты были грамотные, злые, но грамотные. Два зачеркнутых — про огнетушитель и про крышу под навесом — он вычеркнул сам, потому что огнетушитель у меня был новый, а крышу я перекрыла позавчера.

Я дописала карандашом рядом с каждым пунктом, что у меня уже есть и что нужно достать. Жилеты — двадцать штук на младшую группу пришли, еще двадцать на старшую зависли в тендере. Узел я поменяла, осталось вывести Панкратова на ходовые испытания и снять на камеру, чтобы было что показать. Помещение для ночлега — это бывший склад у пирса, я там три дня мыла полы и ставила новые матрасы, осталось вызвать комиссию. Журнал я переписала, осталось подписать у инспектора новую форму. Медкнижка Панкратова — действительна до сентября, справку Мише я возьму у фельдшера в понедельник с утра. Табличка с глубинами заказана, придет в среду. Аптечка — Нина соберет из нового списка, бинты и жгут привезут со склада к обеду.

Я прикинула по часам. До понедельника девять утра у меня ровно сорок восемь часов. Из них восемь я просплю, четыре уйдет на дорогу и комиссии, шесть — на ходовые испытания и съемку. Останется тридцать. Этого мало, но хватит, если не случится нового вранья.

Тарелку я доела, вымыла за собой, отнесла ключ обратно в карман и пошла к подсобке. По дороге заглянула к Нине Карповой, она сидела за бухгалтерским ноутбуком и смотрела на цифры так, будто они ей должны.

— Нина, мне нужна новая аптечка по списку инспектора. Бинты, жгут, пластырь, антисептик. К обеду.

— Анют, а деньги?

— Сначала собери. Потом я подпишу.

— А если Крылов скажет, что мы и тут нарушаем?

— Не скажет. Он сам вычеркнул лишнее.

Нина кивнула, я вышла. На крыльце подсобки сидел Сергей Панкратов и курил, глядя на воду. Он посмотрел на меня, и я по его лицу поняла, что он уже знает.

— Слышал про ленту. Надолго?

— До понедельника. В девять утра жду тебя на пирсе с лодкой номер семь. Пойдем по первому рукаву, я посажу за руль Мишу, ты за инструктора, я за съемку. Нужны ходовые испытания узла, на камеру.

— А инспектор?

— Приедет к девяти. Увидит лодку, увидит узел, увидит журнал. Если мы не придем с актом — останемся без второго и третьего рукава на весь июнь.

Сергей затушил сигарету о подошву, спрятал окурок в жестянку и встал.

— Я буду. Только давай без камеры. У меня от нее руки трясутся.

— Без камеры нельзя. Без записи инспектор не примет акт. Я сама буду снимать, ты рули.

Он кивнул. Я пошла в подсобку, открыла свой шкафчик, достала планшет, зарядку, свой блокнот с расписанием и связку ключей от корпусов. На верхней полке лежал запечатанный пакет с двадцатью новыми жилетами младшей группы. Я посмотрела на него, потом на дверь, потом снова на пакет. Мне нужно было проверить пломбу, чтобы в понедельник не оказалось, что жилеты не того класса.

Я достала нож со стола, разрезала упаковку, вытащила один жилет, осмотрела пломбу, бирку, ткань. Третий класс, для первого рукава хватает. Я убрала жилет обратно, заклеила упаковку скотчем, чтобы не было видно, что вскрывала, и написала в блокноте: «Жилеты мл. — ОК, 20 шт., пломба цела». Подчеркнула. Положила блокнот в карман.

На улице хлопнула калитка, и я услышала Машу. Она бежала от столовой к подсобке, в руках у нее был мой красный блокнот.

— Мам, там на первой странице ты забыла расписание. И вот еще.

Она протянула мне сложенный вчетверо лист. Я развернула. Это была копия того самого предписания, которое я только что получила от Крылова, списанная от руки. Почерк был ровный, без наклона, с маленькой буквой «д» внизу. Внизу стояла подпись «Д. Крылов». Я перечитала первую строчку: «По результатам инспекции маршрутов лагеря «Рубин» от 20 числа...»

— Где ты это взяла?

— Он забыл на столе. Я хотела убрать, увидела, что это про нас, и принесла тебе.

Я посмотрела на дочь. Девять лет, белые хвостики, красный блокнот в руках. У меня в кармане — ключ от подсобки, за пазухой — мокрый телефон, на столе — недописанный план на сорок восемь часов. И копия акта, которую мне принесла моя же дочь.

— Маша, положи это обратно на стол. Я отвезу ему сама.

— А ты ему позвонишь?

— Я позвоню.

Она кивнула, ушла. Я сложила лист обратно, спрятала в планшет, достала телефон. Номер Крылова у меня был, я нашла его в журнале маршрутов, на последней странице, где положено писать инспектора. Набрала. Он взял трубку на третьем гудке.

— Денис Андреевич, это Анна Рубцова. Вы оставили на столе в столовой копию предписания. Я могу подвезти.

Помолчал. Потом сказал:

— Не надо подвозить. Я заеду сам, через полчаса. Мне нужно осмотреть помещение для ночлега младшей группы.

— Хорошо. Я буду у подсобки.

Я положила трубку, посмотрела на красную ленту через окно, на ключ в кармане, на дочь в конце двора. Через полчаса он приедет не за копией. Он приедет смотреть, как я устроила ночлег, и я покажу ему матрасы, окна, запасной выход, аптечку, которую еще не собрала. У меня в руках — ключ от подсобки, план на сорок восемь часов и копия его собственного акта, которую мне принесла Маша.

Я вышла из подсобки, заперла дверь, положила ключ в карман и пошла к корпусу ночлега.

Корпус ночлега стоял за пирсом, низкий, бревенчатый, с двумя окнами на реку. Я открыла дверь своим ключом, вошла, остановилась посередине. Матрасы в ряд, новые, в заводской пленке, я их сама принимала во вторник. Окна мытые, на форточках сетки от мошки, я их ставила с Кириллом в воскресенье. Запасной выход — дверь на другую сторону, к лесу, на ней щеколда и табличка «выход». Аптечка — пустая, Нина еще не привезла. Это я должна была показать инспектору, и именно этого я не могла показать.

Я достала телефон, набрала Нину. Трубку она взяла сразу, видно, ждала.

— Нина, аптечка. Когда?

— Анют, я в пути. Двадцать минут. Бинты, жгут, пластырь, антисептик — все по списку.

— Положи на стол у двери. Мне через двадцать минут показывать помещение.

— Покажу.

Я положила трубку, обошла комнату еще раз. На полу у стены лежал старый фонарь, я его подняла, проверила батарейки. Светил. Повесила на крючок у выхода. Открыла шкаф с постельным — там лежали шесть одинаковых комплектов, я их сама гладила утюгом, когда Маша была в школе. Все было готово, кроме аптечки и одного: у меня не было бейджа с моей фамилией и номером смены на двери. Инспектор спросит, я скажу, что забыла, он запишет, это будет восьмой пункт.

Я вышла на крыльцо, посмотрела на дорогу. Машины не было. С озера тянуло холодом, на воде у пирса плавала красная лента, она шевелилась от ветра. Я подняла воротник, посмотрела на часы. Через двадцать пять минут он будет здесь, и я либо покажу ему работающее помещение с аптечкой и бейджем, либо он запишет, что помещение не готово, и это будет девятый пункт, после которого даже я не смогу доказать, что справлюсь.

Я села на ступеньку, достала блокнот. Написала:

«1. Аптечка — жду Нину, 20 мин. 2. Бейдж — нет. 3. Журнал — новый, нужно подписать у инспектора форму. 4. Узел — ходовые испытания в понедельник, с камерой. 5. Панкратов — жду подтверждения, что он в понедельник будет. 6. Жилеты — проверила пломбу, 20 шт., третий класс, ОК. 7. Миша — справка у фельдшера в понедельник. 8. Табличка глубин — среда. 9. Помещение — осмотр через 25 минут, без аптечки и бейджа».

Подчеркнула цифры один и два. Положила блокнот в карман.

На дороге показалась машина. Не служебная, темная, я таких в городе не помнила. Она остановилась у ворот, вышел мужчина в серой куртке, без кепки, с папкой в руке. Я не знала его. Он посмотрел на меня, потом на корпус, потом снова на меня и пошел к крыльцу. Я встала.

— Анна Сергеевна?

— Да.

— Денис Андреевич Крылов. Инспектор безопасности. Можно пройти?

Я кивнула. Он вошел в корпус, я за ним. Он стоял у двери, не садился, не трогал матрасы, не открывал шкаф. Смотрел. Потом сказал:

— Аптечка?

— Привезут через пятнадцать минут. Я вызвала бухгалтера, она в пути.

— Бейдж на двери?

— Забыла. Сделаю сегодня.

— Журнал осмотра помещения?

Я молча достала из кармана блокнот, открыла чистую страницу, протянула ему вместе с карандашом. Он посмотрел на меня, потом на блокнот, и я впервые увидела, как у него чуть дернулась бровь.

— Это не форма.

— У меня нет формы. Я работаю в этом лагере двенадцать лет, форма мне не нужна, чтобы знать, где матрас, а где окно.

Он взял карандаш, написал в блокноте дату, время, «осмотр помещения для ночлега младшей группы, инспектор Крылов Д. А.», расписался. Я убрала блокнот.

— Журнал маршрутов вы переписали, — сказал он, не спрашивая.

— Переписала. По новой форме.

— Я видел у ворот. Он хороший.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня, и я снова заметила его руку — широкую, с обкусанным ногтем на мизинце, на тыльной стороне старый шрам. Рука, которая не помещалась в моем представлении о чиновнике.

— Через сорок восемь часов я приеду снова, — сказал он. — С комиссией. Если аптечка будет не собрана, бейдж не повешен, а узел не пройдет ходовые испытания, я подпишу приостановку второго и третьего рукава.

— Я поняла.

— Анна Сергеевна.

— Да.

— Я вас услышал.

Он вышел, сел в машину, уехал. Я постояла на крыльце, подышал, потом вернулась к двери, достала из-под коврика запасной ключ, повесила на гвоздь у косяка, рядом повесила бейдж, который достала из кармана. Я забыла его не дома. Я забыла его повесить, потому что утром думала о другом. Теперь он висел.

Через десять минут пришла Нина с аптечкой, положила на стол, я расписалась. Потом пришла Маша, встала у двери, посмотрела на бейдж.

— Мам, это новый?

— Новый. Висит.

— А дядя Денис уехал?

— Уехал. Приедет в понедельник.

Маша кивнула, помолчала и сказала:

— Мам, а можно я в понедельник тоже буду?

Я посмотрела на дочь. Девять лет, белые хвостики, красный блокнот в руках.

— Можно. Только не вмешивайся.

— Ладно.

Я заперла корпус, положила ключ в карман, посмотрела на красную ленту через окно. Через сорок восемь часов она либо снимется, либо останется. Я знала, что сделаю все девять пунктов, даже если для этого придется не спать двое суток. Но я также знала, что в понедельник в девять утра этот мужчина с обкусанным ногтем и широкой рукой будет стоять у моего пирса, и я не смогу отделаться от ощущения, что он видит меня не как нарушителя, а как человека, который делает свое дело и у которого есть дочь с белыми хвостиками и красным блокнотом. И от этого ощущения мне было не по себе.

Я стояла у перил корпуса и смотрела на дорогу, пока пыль от его машины не осела. Руки у меня были холодные, хотя день стоял теплый. Я знала, что сделаю все девять пунктов, но от этого знания внутри не стало теплее. От того, как он на меня смотрел в корпусе, стало теплее, и именно это меня злило.

Маша сидела на ступеньке крыльца, рисовала в красном блокноте. Карандаш у нее был желтый, короткий, я его сама точила утром. Она рисовала высокую фигуру в куртке и маленькую рядом, у воды.

— Мам, а дядя Денис рыбу ловит?

— Не знаю. Я его первый раз видела.

— А руки у него большие.

— У него шрам на правой.

Маша посмотрела на меня, потом снова в блокнот.

— Он тебя не пугал.

— Он меня не пугал.

— А чего ты тогда к двери его не пустила без ключа?

Я села рядом с ней на ступеньку. Достала из кармана блокнот, перечитала список. Подчеркнула цифру два жирнее, чем один. Бейдж. Бейдж я забыла не из-за лени. Я забыла его потому, что когда я его утром доставала из ящика, в почте лежало письмо от Вязова, и я три раза перечитала последнюю строчку, где он писал, что в июле Маша будет у него. Я забыла бейдж, я забыла позвонить Нине про аптечку, я забыла починить ручку на двери корпуса, я забыла все сразу, потому что этот мужчина в кабинете на другом конце города опять решал за мою дочь.

Маша положила карандаш.

— Мам, ты чего молчишь?

— Думаю про понедельник.

— Я тоже думаю. Я в понедельник ему скажу, что ты не виновата, что ты все успела.

— Не надо ничего говорить.

— Я скажу. Он же не знает.

Я посмотрела на нее. Девять лет, белые хвостики, карандаш в руке, голос, как у маленькой женщины, которая давно перестала ждать, что ее защитят.

— Маша, послушай. В понедельник я сама. Ты сидишь в столовой, пьешь чай, рисуешь. Понятно?

Она подумала, потом кивнула.

— А если он спросит про меня?

— Скажешь, что в лагере все готово. И это будет правда.

— Ладно.

Я встала, убрала блокнот. На дороге показалась светлая машина, не его. Остановилась у ворот, вышла Татьяна в желтом плаще.

— Анют, я с верстаком. Брус на крышу подсобки привезла, под банкой гвоздей лежит.

— Спасибо. Поможешь повесить?

— Помогу.

Мы пошли к подсобке. По дороге Татьяна молчала, потом сказала:

— Этот твой инспектор. Он в городе новый, из области прислали. Полковник запаса. У него на прежнем месте лагерь сгорел.

— Сгорел?

— Не от пожара. От проверки. Он тогда половину инструкторов снял, потом передумал, но поздно. Лагерь закрыли.

Я остановилась.

— С какими нарушениями?

— С такими же, как у тебя. Узел, аптечка, бейджи. Я в отделе образования слышала. Его после этого в область перевели, а теперь вернули.

— Зачем вернули?

— Не знаю. Может, хотят, чтобы он здесь тоже кому-то жизнь испортил.

Я посмотрела на подсобку, на крышу, на брус под банкой гвоздей. Потом на пирс, где у воды висела красная лента, и подумала, что через сорок восемь часов эта лента либо снимется, либо я буду собирать вещи.

— Тать, он мне не испортит. Я ему не дам.

— Анют.

— Что?

— Я в понедельник буду здесь. С Ниной. Если что, мы ему покажем помещение и аптечку.

— Не надо. Я сама.

— Я все равно буду. На всякий случай.

Мы вошли в подсобку, я достала молоток, гвозди, Татьяна поднялась на стремянку. Я подавала ей брус. Руки у меня больше не тряслись, потому что теперь я знала про него больше, чем он думал. Полковник, который уже закрывал один лагерь. Полковник, которого прислали второй раз.

Я подала Татьяне последний брус и сказала:

— В понедельник в девять я буду у пирса. С журналом, с актом, с бейджем, с аптечкой. И с Машей.

— С Машей?

— Она сама захотела. Я ей не разрешала. Она сказала, что если этот дядя меня не знает, то пусть посмотрит, кто у меня растет.

Татьяна посмотрела на меня сверху, потом кивнула.

— Правильно. Пусть посмотрит.

Глава 2. Половина реки закрыта

Я пришла к тендерной комиссии с пустой накладной и собранной папкой документов, потому что у меня не было выбора: снаряжение закупалось через городскую площадку, а без подписи инспектора безопасности ни один поставщик не подписывал мне акт нестандартной замены. Это была не моя прихоть, это был регламент, написанный людьми, которые никогда не сидели в мокрой лодке.

Склад пах слежавшейся резиной, рыбьим жиром и пылью от старых бланков. Я выложила на стол папку, открыла первую страницу и услышала, как в коридоре за моей спиной заскрипели ботинки. По звуку я уже знала, кто идет, еще до того, как увидела форму. Полковник Крылов входил в любое помещение так, будто у него в кармане лежал приказ о введении военного положения.

— Рубцова, — сказал он. — Я думал, вы на воде.

— Я думала, вы в штабе, — ответила я. — Но мы оба ошиблись. У меня к вам процедурный вопрос, а не личный.

Он остановился напротив. Я не люблю, когда мужчина стоит надо мной, когда я сижу, поэтому я встала, опершись ладонью на стол. Жест вышел резче, чем я хотела, но Крылов сделал вид, что не заметил. Он заметил. Он всегда замечает.

Начальник тендерного отдела, пожилой мужчина с красной папкой, посмотрел на нас и отодвинулся вместе с креслом. Я его понимала: между инспектором безопасности и директором лагеря, у которого этот инспектор только что закрыл маршрут, воздух пахнет скандалом.

— Каски, спасжилеты, — я положила перед Крыловым список. — Я не прошу денег. Деньги у меня есть, остаток по прошлому контракту лежит на счету лагеря. Я прошу акт нестандартной замены. Старый поставщик отказался везти партию, потому что в тендере сменились условия. Без вашей подписи я не могу закупить даже детский спасжилет. Это формальный документ, Денис Андреевич. Не благодарность, не одолжение, не разрешение.

Я впервые назвала его по имени при постороннем. Получилось суше, чем я планировала. Я не хотела смягчать тон, но и не хотела, чтобы он прозвучало как удар. Получилось как удар.

Крылов не сел. Он взял листок, прочитал молча, потом поднял на меня глаза.

— Вы вчера спустили лодки без моего разрешения.

— Я спустила лодки по инструкции, которую вы переписали при мне. Я работаю по вашим правилам. Снаряжение — это ваши правила тоже. Так подпишите, чтобы мы оба закрыли вопрос.

Рядом, за стойкой, продавщица склада пила чай из жестяной кружки. У кружки была вмятина, и пар поднимался через дырку в крышке. Я отвернулась от этой кружки, потому что не хотела, чтобы у меня дрогнули руки.

— Анна, — он впервые назвал меня по имени тоже. Не Рубцова, не директор. Это прозвучало тише, чем я ожидала, и у меня в груди что-то коротко сжалось. — Если я подпишу этот акт, вы лично отвечаете за безопасность детей. Не лагерь, не муниципалитет. Лично вы. Это понятно?

— Это было понятно с первого дня, как я подписала трудовой договор с собственным лагерем. Я отвечаю за детей всегда. Ваша подпись — это не мое разрешение жить, это бумага для поставщика.

Он смотрел на меня долго. У него серые глаза, и в них не было ни злости, ни жалости. Он смотрел так, будто проверял, выдержу ли я его взгляд. Я выдержала. Мне помогло то, что у меня за спиной сидел начальник тендерного отдела и продавщица с вмятой кружкой, и я не собиралась падать в обморок при свидетелях.

Крылов достал из кармана ручку. Обычную синюю ручку, не именную, не позолоченную. Подписал акт на моих глазах, положил ручку обратно, придавил листок ладонью и подвинул ко мне.

— Лично я, — сказал он. — Если что-то пойдет не так с закупкой, лично я.

Я взяла листок. Бумага была теплая, только что из-под его руки. От нее пахло одеколоном, который я уже ненавидела, потому что этот запах стоял у меня в кабинете после его первой проверки.

— Если что-то пойдет не так, — сказала я, — я приду к вам. Не потому что мне страшно, а потому что по процедуре. Это разные вещи, Денис Андреевич.