Бывшие. Не возвращайся на мой лед

Александр Витальиев

Бывшие. Не возвращайся на мой лед

Глава 1. Капитан вернулся

Ключ застрял в замке тренерской с первого оборота. Я толкнула плечом дверь, поставила на стол кружку с остывшим кофе и привычным жестом прошлась пальцами по стопке почты. Конверт лежал отдельно, ровно посередине столешницы, на самом видном месте. Плотная бумага, логотип хоккейной лиги, запах дорогого сургуча.

Я разрезала ножом уголок и вытащила письмо. В шапке значилось «Уведомление о намерении заключить сделку купли-продажи объекта недвижимости по адресу: районная ледовая арена, корпус два». Подпись стояла гладкая, чужая: Ирина Львовна Беляева, вице-президент лиги по развитию.

Я перечитала первый абзац дважды. Выкуп здания и земельного участка. Перевод мощностей под элитный клуб. Срок ответа — тридцать календарных дней. Ни слова о детях, о школьной секции, о моих тренерах. Под письмом лежала копия для юриста и копия для собственника здания. Мое имя в графе «руководитель объекта» набрали мелко, почти извиняющимся шрифтом.

Я перевернула письмо обратной стороной вверх, чтобы логотип не лез в глаза, и открыла журнал тренировок. Сегодня вечером по расписанию стояла младшая группа Лены, потом уборка льда, потом сверка с Олегом по платежам за коммуналку. День нужно отработать так, словно ничего не случилось, потому что дети не должны видеть мое лицо, если оно вдруг поедет.

Телефон завибрировал. Номер юриста лиги, я знала его наизусть. Трубку брать не хотелось, но я взяла: за молчанием всегда приходит счет за молчание.

— Алина Андреевна, добрый вечер, — голос мягкий, профессиональный, без единой лишней ноты. — У вас на руках наше письмо. Завтра в одиннадцать к вам приедет представитель, готовьте, пожалуйста, документы. Имеете право пригласить своего юриста.

— Я директор, а не собственник, — сказала я. — Решение подписывает районная администрация.

— Мы понимаем. Но вы лицо, которое отвечает за расписание. Без вашего согласия аренда муниципальной земли будет заморожена. Это техническая формальность, не более того.

«Техническая формальность» у этой лиги всегда означала «вы подпишете, потому что у вас нет денег на лед». Я знала их почерк. Семь лет назад они точно так же давили на Романа, пока он не согласился на ту злосчастную поездку в лабораторию.

Я повесила трубку и медленно положила телефон рядом с письмом. Письмо пахло так же, как тогда пахли его куртки, когда он возвращался со сборов и ронял спортивную сумку у моей двери. Тонкий дым дорогого одеколона, бумага из кабинета, в котором решаются чужие судьбы. Я запрещала себе вспоминать Романа Громова в этой тренерской, но запах стоял в комнате.

Я заварила себе второй кофе — первый остыл и стал горьким. За окном кто-то из родителей стучал по льду коньком, проверяя заточку. Дарья Никонова командовала что-то про шнурки и не отрывала глаз от моего окна. Она всегда смотрела на мое окно, когда приходила первой.

В дверь постучали. Я сказала «открыто», не узнавая голос. Вошла Лена Соколова, моя пятнадцатилетняя капитанша, с клюшкой на плече и наушником в ухе.

— Тренер, у нас сегодня раскатка раньше, да? Мама сказала, что можно.

— В семь, как обычно, — ответила я. — Что у тебя с ухом?

— Ничего, новый рингтон, — Лена покосилась на письмо с логотипом лиги и нахмурилась. — Это что, нас покупают?

— Это письмо, — сказала я. — Иди переодевайся.

Она кивнула, но посмотрела на меня так, словно видела впервые. Я знала этот взгляд. Так смотрят люди, которые решают, можно ли мне доверять дальше.

Я открыла тетрадь разборов, записала дату, номер письма, фамилию вице-президента. В графе «действие» написала: «запросить у юриста копию акта, поднять договор аренды муниципальной земли, пересчитать бюджет на сезон, отложить зарплату тренерам на случай задержки». Последний пункт подчеркнула дважды. Потом добавила четвертый: поговорить с родителями, пока они не узнали новость из родительского чата.

Лед под ногами гудел от того, что мальчишки из старшей группы рано вышли на раскатку. Я выключила свет в тренерской, заперла дверь на ключ и пошла к бортику. Завтра в одиннадцать к моему катку приедет человек, который думает, что я продам ему то, что семь лет собирала руками. Денег, чтобы откупиться, у меня не было, но был ключ, журнал тренировок и шестнадцать подростков, которые завтра выйдут на лед.

К бортику я подошла спиной к Дарье Никоновой, и это было ошибкой. Мамы в нашем деле чувствуют спину директора, как кошки чужую руку на дверной ручке.

— Алина Андреевна, — позвала она тем особым тоном, в котором уже сидела готовая жалоба. — Я слышала, в тренерской лига приходила. Это правда?

Я обернулась. Дарья стояла в родительской зоне, в новом пуховике и с термосом, как на баррикадах. Рядом мялась Лена, перебрасывая клюшку из руки в руку.

— Письмо пришло, — сказала я ровно. — Я разбираюсь.

— Так я и знала. — Дарья достала телефон и показала мне родительский чат. — Тут уже двадцать три сообщения. Люди спрашивают, куда их дети пойдут зимой.

— На этот же лед, — ответила я. — До решения вопроса ничего не меняется. Расписание, тренеры, секции — все остается.

— А если подпишут? — не отставала она.

— Тогда я скажу вам первой, — сказала я. — Подписать может только районная администрация, а не лига. Поэтому сегодня тренировка по расписанию.

Я забрала у Лены клюшку — девочка держала ее, как флаг на митинге — и кивнула в сторону раздевалки. Лена поняла без слов и потянула за собой мать, но Дарья успела бросить через плечо:

— Алина, мы вас семь лет знаем. Только не молчите.

Я промолчала. Молчание в моей работе давно стало валютой, за которую покупают спокойствие. Я подошла к скамейке запасных, достала из ящика ключ от проката и пошла по длинному коридору мимо рекламных баннеров с чужими лицами. Под потолком гудела старая вентиляция, из раздевалки пахло пластиком и мокрым трикотажем. Я считала шаги — цифры всегда возвращали меня в себя.

В прокате было прохладно, на стеллажах лежали аккуратно подписанные коробки с коньками. Я открыла журнал выдачи, сверила номера с фактическими, отметила два комплекта на замену. У пожарного щита перелистнула страницу проверки: стремянка уже стояла у стены, потому что вчера я не дописала дату. Дописала, спустилась, вытерла руки о джинсы.

Телефон снова завибрировал. Номер короткий, служебный, я знала этот префикс.

— Алина Андреевна, — голос Кирилла Данилова звучал так, словно мы расстались вчера на хорошей ноте. — У тебя завтра встреча в одиннадцать. Я буду с представителем лиги. Хочу предупредить, чтобы не было сюрпризов.

У меня свело челюсть. Кирилл не звонил мне семь лет. Не приходил на арену, не отвечал на письма, не подписывал сверку по старым контрактам. Теперь он звонил за двенадцать часов до встречи, будто мы когда-то пили кофе в этой же тренерской.

— Сюрпризов не будет, — сказала я. — Приходи вовремя, документы с собой.

— Я тебе не враг, Алина. Я всегда был на твоей стороне. Просто тогда так сложилось.

Я повесила трубку и прижала телефон к стене, чтобы руки перестали дрожать. Кирилл Данилов был агентом Романа и моим агентом семь лет назад. Он устроил нам ту злосчастную поездку в лабораторию, подписал бумаги, по которым я потом осталась без контракта и без жениха. Он же присылал мне письмо с соболезнованиями через три недели после того, как Роман перестал брать трубку. Теперь он звонил как ни в чем не бывало и говорил «я на твоей стороне». Я знала, как заканчиваются его стороны.

Я вернулась к бортику, где меня ждала Лена в полной экипировке.

— Тренер, — сказала она тихо, — мама сказала, что лига хочет нас закрыть.

Я присела перед ней на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне.

— Лига хочет купить здание, — сказала я. — Пока я директор, у вас есть лед и расписание. Я тебя не подведу.

Лена кивнула и ушла на раскатку. Я осталась стоять, глядя, как она выводит первую восьмерку по чистому льду. В кармане лежало письмо с сургучом, в ушах стоял голос Кирилла, а в памяти — запах чужого одеколона, который я семь лет назад научилась узнавать за дверью.

Звонок раздался, когда я закрывала прокат. Сначала подумала — снова Дарья из родительского чата, даже не сразу подняла трубку. Потом увидела номер без кода города, короткий, из четырех цифр. Такой префикс был только у лиги.

— Алина Андреевна, — голос Ирины Львовны Беляевой звучал так, будто она разговаривала со мной из приемной губернатора. — Нам нужно срочно обсудить условия завтрашней встречи. Пожалуйста, останьтесь на линии.

Я осталась. Мне было интересно, какую цену она назовет первой.

— Завтра к вам приедет Кирилл Данилов с нашим представителем по недвижимости, — продолжила она. — Прошу подготовить полный пакет: правоустанавливающие документы, договор аренды муниципальной земли, технический паспорт здания и финансовую отчетность за последние два года. Встреча начнется строго в одиннадцать, опоздание будет расценено как недобросовестность арендатора.

— Ирина Львовна, я работаю на этой арене семь лет, — сказала я. — Знаю, что входит в пакет. Продавать здание не буду.

Пауза в трубке оказалась такой длинной, что я успела пересчитать банки с заливочной жидкостью на стеллаже.

— Алина, вы же понимаете, что долги арены растут, — голос стал мягче, словно мне объясняли правила дорожного движения пятилетнему ребенку. — Лига готова взять на себя все обязательства. Мы сохраним детские секции, расширим расписание. Просто сменится вывеска.

— Вывеска останется моей, — сказала я. — Как и ключи.

Я повесила трубку. Руки тряслись — не от страха, от злости. Ирина Львовна никогда не звонила мне сама, всегда присылала секретаря. Значит, Кирилл завтра приедет не как агент, а как лицо лиги. Это меняло все.

Я заперла прокат, прошла по коридору мимо раздевалок, где пахло потом и мокрым трикотажем, и остановилась у пожарного щита. План эвакуации висел криво, с оторванным уголком. Я поправила его — хоть что-то в этот вечер должно было оказаться на своем месте.

В бухгалтерии горел свет. Олег Кравцов сидел за столом в очках с толстыми линзами и считал что-то в толстой тетради. Рядом стояла кружка с остывшим кофе и фотография дочки в рамке. Я знала эту фотографию наизусть.

— Олег, — сказала я с порога, — мне нужны выписки по моему личному делу спортсменки. Все, что есть в архиве арены. И сверка по старым контрактам, которые подписывал Кирилл Данилов.

Олег поднял голову, снял очки и протер их краем свитера. Я видела, как он подбирает слова — как обычно подбирают люди, которые хотят помочь, но боятся сказать лишнее.

— Алин, — он назвал меня так только в этом кабинете, когда мы оставались одни. — Ты уверена, что хочешь ворошить старое? Тебе семь лет никто не напоминал про те анализы. Зачем тебе это сейчас?

— Потому что Кирилл Данилов придет завтра на мою арену, — сказала я. — И я хочу знать, что именно он собирается мне предложить.

Олег вздохнул, полез в нижний ящик стола и достал связку ключей от архива.

— Я сам открою, — сказал он. — Тебе не нужно туда спускаться.

— Мне нужно, — ответила я и забрала у него ключи. — Я хочу видеть, что достаю.

Архив располагался в подвале, под ледовым полем. Там всегда пахло сыростью и старой бумагой. Я спустилась по бетонной лестнице, включила свет и подошла к стеллажу с личными делами сотрудников и спортсменов. Моя папка стояла на третьей полке, в сером картонном переплете, с моей фамилией и годом рождения на корешке.

Я открыла папку. Внутри лежали копии контрактов, медицинские справки, протоколы соревнований. Я перебирала их медленно, пока не нашла нужное. Копия протокола допинг-пробы за год разрыва, с печатью лаборатории и подписью заведующего. Я знала этот почерк. Видела его семь лет назад, когда читала письмо, в котором Роман сообщал, что не придет в загс.

Я достала телефон и сфотографировала протокол. Потом полезла в общий реестр анализов и нашла там копию пробы Романа за тот же период. Печать лаборатории — идентичная. Один и тот же заведующий, одна и та же подпись, одна и та же дата забора крови.

Я сидела на холодном бетонном полу архива и смотрела на два листа бумаги. Мне не нужны были слова Кирилла Данилова. Мне нужны были эти две печати, чтобы понять, кто на самом деле подставил нас с Романом семь лет назад.

Я сложила копии в конверт, спрятала под куртку и поднялась наверх. В коридоре было тихо, только гудела вентиляция и где-то на льду мальчишки из старшей группы гоняли шайбу. Я прошла мимо них, не останавливаясь, и заперла тренерскую на ключ.

Коридор гудел пустыми трубами отопления. Я шла по нему, пока свет в тренерской не погас сам. Нащупала выключатель у двери, нажала. Лампы мигнули и оставили меня в полутьме, где пахло резиной и холодным пластиком. Я повесила ключи на крючок у входа, отметив про себя, что связка стала легче на один — отданный Олегу от подвала.

Телефон в кармане куртки завибрировал так, словно у него кончилось терпение. Номер снова короткий, без кода города, но другой — семь с тремя нулями в конце. Такой префикс был только у пресс-службы лиги. Я знала этот формат наизусть: семь лет назад именно с такого номера мне звонили, чтобы узнать, готова ли я прокомментировать разрыв помолвки с капитаном сборной.

Я ответила, не убирая конверт из-под куртки.

— Алина Андреевна, — голос Тимура Грачева звучал так, будто он извинялся заранее. — У меня к вам короткий вопрос, и я обещаю, что это останется между нами. Вы подтверждаете, что завтра на вашу арену приезжает Кирилл Данилов с представителем по недвижимости?

Я остановилась посреди коридора. Если Тимур звонил в десять вечера с вопросом про Кирилла, значит, кто-то слил ему эту встречу раньше, чем я успела повесить трубку с Ириной Львовной.

— Тимур, — сказала я, — откуда у вас эта информация?

— Из надежного источника. — Он сделал паузу, и я услышала, как он постукивает ручкой по столу — привычку, которую помнила еще по раздевалке юниорской сборной. — Мне нужно знать только одно: вы готовы обсуждать продажу здания или это будет формальная встреча?

— Это будет встреча, на которой я задам Кириллу Данилову несколько вопросов про анализы семилетней давности, — сказала я. — Больше пока ничего обсуждать не готова.

Тишина в трубке стала другой — не журналистской, а человеческой.

— Алин, — сказал он тише, — ты же понимаешь, что если ты поднимешь эту тему публично, Кирилл узнает об этом через час. У него в лиге свои уши.

— Я не собираюсь поднимать эту тему публично, — ответила я. — Я подниму ее лично, глядя ему в глаза. И хочу, чтобы ты об этом знал не из слухов.

Я повесила трубку. Ладони вспотели, конверт под курткой жег ребра. Я прошла в кабинет, заперла дверь на два оборота, опустила жалюзи и села за стол. На столе лежал вчерашний график тренировок, забытый кем-то из тренеров, рядом стояла кружка с остатками какао, застывшего в бурой пленке.

Конверт в ящике лежал тихо, но мне казалось, что бумага дышит. Я задвинула ящик до щелчка, повернула ключ в замке и положила связку обратно на крючок у двери. Свет в кабинете я не стала включать. Жалюзи опущены, уличный фонарь бьет желтой полосой по столу, и в этой полосе видно, как на кружке подсохло какао. Я сняла куртку, повесила на спинку стула и пошла в конец коридора, к раздевалке, проверить, закрыла ли Марина шкафчики.

В раздевалке пахло сыростью и резиной. Марина ушла три часа назад, но свет она никогда не выключала до конца — будто боялась темноты. Я выключила свет, проверила дверь черного хода, вернулась в коридор и остановилась у окна. Двор перед ареной был пуст, только свет из окна бухгалтерии бросал на снег длинное прямоугольное пятно. Олег, наверное, досиживал квартальный отчет.

Я достала телефон и набрала его номер. Он ответил сразу, как будто ждал.

— Олег, ты еще на работе? — спросила я, глядя на его силуэт за стеклом.

— Дописываю выгрузку. — Голос усталый, но ровный. — Ты где?

— У себя. Закрываю арену.

— Я поднимусь, — сказал он, и я услышала, как скрипнул его стул.

Я повесила трубку и пошла обратно в кабинет. Не зажигая света, открыла сейф, достала папку с договорами аренды и положила на стол рядом с журналом тренировок. Через две минуты в дверь постучали. Я нажала кнопку домофона и услышала, как щелкнул замок.

Олег вошел в куртке, засыпанной снегом, с пакетом из круглосуточного магазина. Из пакета пахло теплым хлебом и сосисками. Он поставил пакет на край стола, стряхнул снег с волос и сел на стул напротив.

— Ты же не ужинала, — сказал он просто.

Я посмотрела на пакет, потом на него. Олег был невысоким, светловолосым, в очках, которые вечно сползали на кончик носа. Мы знакомы семь лет, с тех пор как он пришел ко мне бухгалтером, когда арена только оформляла муниципальную аренду. Он ни разу не задал лишнего вопроса, ни разу не попросил зарплату раньше срока. Он был единственным человеком, который знал, сколько я перехватываю у родителей, чтобы дотянуть команду до конца сезона.

— Спасибо, — сказала я и отломила кусок хлеба.

Олег подождал, пока я прожую, и спросил тихо:

— Алина, что происходит?

Я не ответила. Открыла папку с договорами, пролистала до страницы с подписью Ирины Львовны и положила перед ним. Он прочитал, не прикасаясь к бумаге, только водя пальцем по строчкам. Потом снял очки и потер переносицу.

— Это по арене, — сказал он, не спрашивая.

— Да. Завтра приезжает Кирилл Данилов.

Олег посмотрел на меня поверх очков.

— С агентом, который тебя подставил семь лет назад?

— С агентом, который подставил нас обоих, — сказала я. — Олег, мне нужно, чтобы ты завтра был здесь в десять. Не хочу оставаться с ним один на один.

Он кивнул. Потом потянулся к пакету, достал оттуда пластиковый стаканчик с кофе и поставил передо мной. Кофе был горький, из автомата, но теплый.

— Я буду здесь, — сказал он. — И выпишу тебе расход по представительским на ужин. Бумага должна быть чистой.

Я почти улыбнулась. Бухгалтерская логика Олега всегда возвращала меня на землю. Он не спрашивал зачем, он спрашивал как провести по книгам. Я отпила кофе и поставила стаканчик на стол.

— Олег, — сказала я. — Если завтра что-то пойдет не так, мне нужно, чтобы ты вынес из арены одну папку.

Он не стал уточнять какую. Он знал, что у меня в кабинете есть ящик, который я никогда не открываю при нем.

— Вынесу, — сказал он коротко.

Мы допили кофе, он собрал пакет, надел куртку и ушел через черный ход, чтобы не оставлять следов на камерах у главного входа. Я заперла за ним дверь, прошла по пустому коридору и остановилась у окна. Снег все еще сыпался, фонарь у входа горел ровным желтым пятном.

Я достала из кармана куртки связку ключей и сжала ее в кулаке. Металл был холодный и твердый. Завтра в одиннадцать я открою этим ключом дверь своему прошлому, и пусть Кирилл Данилов попробует объяснить, почему его подпись стоит под документом, из-за которого я семь лет назад стояла в пустом загсе в белом платье.

Я выложила на стол две копии протоколов. Моя проба и проба Романа, один заведующий, одна печать, одна дата забора крови. Почерк подписи я узнала бы в любом состоянии. Этим почерком семь лет назад было написано письмо, в котором мужчина, с которым я собиралась идти в загс через две недели, сообщал, что не придет, потому что так будет правильно для моей карьеры.

Я достала из верхнего ящика стола чистый лист и написала три вопроса, которые задам Кириллу завтра. Первый: кто подписал заявку на проведение наших проб в этой лаборатории. Второй: почему заведующий лабораторией лично завизировал результаты, не дожидаясь ретеста. Третий: кому было выгодно, чтобы мы с Романом перестали быть парой за месяц до Олимпиады.

Под вопросами поставила дату и подпись. Положила лист в конверт поверх копий и спрятала в ящик с ключами от арены. Завтра в одиннадцать у моего катка будет Кирилл Данилов, у меня в кармане будет его собственный почерк, а в журнале тренировок останется чистая страница для подростков, которым я обещала, что их лед никто не отнимет.

Глава 2. Лед принадлежит городу

Ключ заел в замке тренерской, и я дернула его дважды, прежде чем поняла: личинку перекосило от сырости. Стояла ранняя суббота, на арене пахло хлоркой и холодной резиной, в коридоре еще горела дежурная лампа. Я достала из кармана куртки смазку, капнула ровно одну каплю, провернула ключ медленно, без рывка. Замок поддался, дверь открылась в длинную комнату с тремя столами, доской расписания и стопкой грамот на подоконнике. Это была моя территория, и я собиралась держать ее в руках, даже если руки уже ныли после вчерашней смены.

Я повесила куртку на крючок, открыла журнал группы, пролистала расписание. На столе лежал чужой конверт из плотной бумаги, без марки, без логотипа лиги, только прямоугольник в углу. Я не люблю чужие предметы на своем столе, особенно когда не знаю, кто их туда положил. Охранник Артем с ночной смены заходил проверять пожарную панель, Лена с вечера забыла воду в держателе для кружек. Никто из них не приносил таких конвертов.

Я поддела пальцем край бумаги, вытащила визитку. Глянцевая, плотная, с тиснением: «Роман Громов, капитан сборной. Представитель хоккейной лиги по развитию молодежных программ». Под именем стояла короткая строчка: «По вопросу тренерской ставки и интеграции программы подготовки юниоров на вашей арене». Я перевернула карточку, на обороте от руки было написано одно слово: «Согласовано». Почерк я не узнала, но почерк мне и не нужно было узнавать, потому что я и так знала эту руку по старым запискам, которые семь лет хранила в папке на антресолях, и от этого знания в груди стало тесно и холодно.

Я положила визитку обратно на стол и медленно села на стул. Конверт был неподвижен, как мина с обрезанным запалом. Капитан сборной не приходит без предупреждения. Капитан сборной не кладет визитку на стол директору районной катка, если у него нет бумаги, под которой он собирается получить территорию. Я открыла журнал группы на нужной странице, нашла карандаш и написала на полях: «Лига. Покупка или ставка? Уточнить до 10:00». Подчеркнула «до 10:00» дважды.

В коридоре за дверью раздались шаги. Я узнала этот ритм раньше, чем успела выдохнуть: ровный, тяжелый, с короткой паузой перед тренерской, как будто человек решал, стоит ли входить. Я встала, подвинула стул к столу, проверила, что ключ в кармане. Дверь открылась без стука, и в комнату вошел Роман Громов в куртке сборной, без шапки, с короткой стрижкой и свежим шрамом на скуле, который я видела впервые. Он выглядел старше, чем я помнила, и от этого еще менее знакомым.

— Здравствуй, Алина, — сказал он тихо, не делая шага внутрь.

Я не протянула руку. Я кивнула на стул напротив и сразу перешла к делу.

— Визитка на столе. Что именно вы хотите согласовать: покупку здания или тренерскую ставку?

Он положил ладонь на спинку стула, но не сел.

— Сначала ставку. Потом разговор о здании.

— Это два разных разговора, — сказала я. — Сначала документы на тренерскую должность, потом обсуждение арены. И я не подпишу ни одной бумаги, пока не увижу ваш допуск от федерации и медкомиссию.

Он коротко выдохнул, не как спорщик, скорее как человек, который ждал именно этих слов.

— Допуск в папке. Медкомиссию пройду сегодня в областной поликлинике, результат привезу завтра утром. Согласен на ваш контракт, на ваши пункты, на любые ограничения по медиа.

Я достала из нижнего ящика стола чистый бланк трудового договора, который заготовила для возможного внештатного тренера еще осенью.

— Садитесь. Пункт первый: медиа-мораторий на весь срок контракта. Ни одного комментария о лиге, обо мне и о детях без согласования со мной. Пункт второй: отдельной строкой пишу «без права упоминания прошлых личных отношений с руководством арены». Пункт третий: тренерская категория и страховка за ваш счет. Если нарушите любой из этих пунктов, я увольняю вас в тот же день и вызываю охрану. Подписывайте, если согласны.

Он сел, взял ручку, прочитал бланк один раз, подписал внизу, поставил дату и положил ручку рядом с визиткой.

— Согласен, — сказал он. — Где ключ от раздевалки подростков?

Я достала второй ключ из связки и положила его на стол ровно посередине, между нами.

— Ключ мой. Я отдам его вам после первой тренировки, когда увижу, как вы работаете с детьми. До этого момента вы заходите на лед только через мою тренерскую и только в моем присутствии.

Он кивнул, не споря. Я подвинула ключ к его руке, но не дальше, чем нужно, чтобы он мог взять его, не касаясь моих пальцев.

— Завтра в восемь, — сказала я. — И если Лена спросит, кто вы, она узнает это от меня, а не от вас.

Ключ остался на столе, ладонь у Романа лежала рядом, но не на нем. Я слышала, как в коридоре открылась дверь подсобки, как охранник Артем поздоровался с уборщицей. Мне нужен был воздух, но я не хотела выходить первой и оставлять его в моей тренерской с моим ключом в кармане.