Под пеплом вечности. Том 1

Сигнал тревоги вырвал его из грёз словно удар током. Резкий, пронзительный вой сирены разрезал вечерний покой. Сердце забилось чаще, не от страха, а от знакомого, мощного выброса адреналина – чистого, как горный воздух.

– «Коготь», «Клык», на взлет! Немедленная готовность!

– «Коготь» понял! – Ельчин рванулся к своему Су-87, его тело, опережая сознание, уже жило в ритме боя, каждая мышца была напряжена и готова к действию.

Рядом бежал его ведомый, Иван Торбеев. Они обменялись короткими, почти незаметными кивками – слова были лишними. Их слаженность была отточена в десятках учебных боев до состояния почти телепатии. Через минуту Ельчин уже втискивался в тесный кокпит, его пальцы привычно скользили по тумблерам и кнопкам, запуская сложный, отлаженный танец предпусковых проверок. Гул запускаемого двигателя стал биением второго сердца, мощным и уверенным.

Взлет был стремительным и яростным. Оглушительная мощь двигателя вдавила его в кресло, а через секунду палуба авианосца осталась далеко внизу, сменившись бескрайним куполом неба, окрашенного в цвета заката. Радиоэфир заполнился сухими, лаконичными докладами.

– «Коготь», на двенадцати часах, высота восемь тысяч. Два Раптора. Идут плотным строем.

– Вижу, – спокойно, почти лениво ответил Ельчин. – «Клык», ты справа. Работаем на выдавливание. Покажем гостям, где проходит красная линия.

Истребители сошлись в небесном балете, где хореографом была смерть, а музыкой – рев турбин. Вражеские машины, заметив перехват, попытались рассредоточиться, как стая хищных птиц. Но Ельчин и Торбеев действовали как единый организм. Павел видел поле боя на несколько ходов вперед, предвосхищая каждый маневр противника с пугающей точностью. Он чисто, технично зашел одному из «Рапторов» в хвост, не открывая огня – правила эскалации не позволяли стрелять первыми. Но можно было давить психологически, как опытный фехтовальщик, тычась клинком в маску противника.

– Слишком близко подобрался, дружок, – проворчал Ельчин, заставляя вражеского пилота резко, почти панически уйти вниз, теряя высоту.

Второй «Раптор», пытаясь прийти на помощь напарнику, подставил бок «Клыку». Иван мгновенно занял идеальную позицию, прижавшись к нему как тень. Следящая метка прицела легла на врага, ожидая лишь одной команды. Казалось, инцидент исчерпан. Но тут первый пилот, видимо, осознав унижение, совершил резкий, почти самоубийственный разворот в попытке зайти Ельчину в лоб. Глупая, отчаянная затея.

Именно в этот момент Павел, движимый внезапным озарением, почти с игровым азартом, совершил нечто, не прописанное ни в одном уставе. Он резко сбросил газ и выпустил струю авиационного топлива прямо перед кабиной наступающего «Раптора». Истребитель противника исчез позади в облаке керосинового тумана.

– Как тебе золотой дождь, приятель?! – захохотал Ельчин, видя, как «Раптор» позорно выходит из боя.

Вторая машина, оставшись одна, последовала за ним. Воздушное пространство было очищено без единого выстрела.

Возвращение на авианосец было триумфальным. Техники и матросы хлопали пилотов по плечам, слышались одобрительные возгласы. Но когда Ельчин, снимая шлем, увидел на палубе капитана и незнакомого майора с пронзительным, стальным взглядом, его восторг сменился леденящей настороженностью. Капитан был мрачен.

– Лейтенант Ельчин. Прошу ко мне. Немедленно. С вами хотят поговорить.

***

Капитанская каюта была уютным островком в стальном море корабля, пахла старым деревом, кожей и кофе. Топасев молча указал на стулья. Его лицо было серьезным и не предвещавшим ничего хорошего.

– Лейтенант, ваши действия были сумасбродны, – начал капитан, отчеканивая каждое слово. – Да, противник отступил. Но вы нарушили три статьи устава, создали угрозу столкновения и применили нештатные средства. Вы понимаете тяжесть проступка?

– Так точно, товарищ капитан, – Ельчин вытянулся по струнке, глядя в стену перед собой.

– Ваше счастье, что товарищ майор заступился за Вас.

– Майор Комаров, – представился незнакомец.

Его серые глаза, холодные и бездонные, изучали Павла с такой интенсивностью, что тому стало не по себе.

– Ваш маневр был рискованным. Безрассудным. И… гениальным в своей наглости. Вы мыслите не по шаблону. В обычных условиях это привело бы к неприятным для вас последствиям, но теперь… это то что нужно.

Ельчин промолчал, чувствуя, что разговор заходит не туда, куда он ожидал.

– Капитан, разрешите пообщаться с лейтенантом наедине? – попросил Комаров.

Тот кивнул и, бросив на Павла последний тяжелый взгляд, вышел, оставив их вдвоем в гулкой тишине каюты. Комаров откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– Расслабьтесь, лейтенант. Официальная часть окончена. Мне нужен пилот. Не просто виртуоз, способный повторить фигуры высшего пилотажа. Мне нужен человек, который не сломается, когда мир перевернется с ног на голову.

– Я не понимаю, товарищ майор, – честно сказал Павел.

– «Герон». Вы слышали, конечно. Все слышали.

Павел кивнул. Весь мир только и говорил, что о пришельце на окраине системы.

– Через два года к нему отправится корабль. Миссия «КРИЗИС». Капитаном будет полковник Лиу Минг. Я – его старший помощник. Мне нужен тот, кто доставит нас к этому объекту за полтора года полета. Генерал Молотов лично утвердил вашу кандидатуру.

У Павла перехватило дыхание. Мечта, о которой он боялся даже думать вслух, внезапно только что обрела плоть и кровь. Космос. «Герон». Это было настолько невероятно, что мозг отказывался верить.

– Почему… почему я? – сумел выдохнуть он.

– Потому что ваше досье пестрит случаями, где вы принимали неочевидные, порой шокирующие решения в условиях цейтнота. Потому что капитан Топасев, несмотря на свой гнев, дал вам самую лестную характеристику. И потому что, – Комаров наклонился вперед, и его голос стал тише, но тверже, – я сегодня увидел это сам. Вы готовы играть с огнем. Наша миссия – это и есть игра с огнем, только с тем, о котором мы пока ничего не знаем. Что скажете?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как гиря. Но об отказе и речи быть не могло. Это значило предать свою мечту, свой азарт, самого себя. И плевать, что согласие вело в абсолютную неизвестность.

– Я согласен, товарищ майор.

– Хорошо. Завтра в восемь утра мы вылетаем в Мирный. На МиГ-61. Вы за штурвалом.

– В Мирный? – растерянно протянул Павел.

– Да, там вас ждет кое-что. Считайте это своим первым испытанием на пути к «Герону».

Когда Ельчин вышел из каюты, его мир изменился окончательно и бесповоротно. Обычная служба на флоте, со своими тревогами и рутиной, осталась в прошлом. Впереди была бездна. И он, затаив дыхание, делал шаг навстречу ей.

***

Утренний вылет был стремительным и легким. Двухместный МиГ-61, будто почувствовав руку мастера, легко оторвался от палубы и ушел в низкую облачность, оставив «Адмирал Нахимов» одинокой точкой в бескрайнем океане. Ельчин, чувствуя себя на своем месте, вел машину уверенно и плавно. Комаров молчал, погруженный в свои мысли, лишь изредка бросая взгляд на проплывающие внизу клочья облаков.

– Товарищ майор, с вашего разрешения… – вдруг сказал Павел, и в его голосе прозвучал тот самый озорной, испытывающий вызов, который Комаров уже слышал вчера в докладе о бое.

– Постарайтесь, чтобы меня не размазало по стеклу, – сухо парировал Комаров, но в углу его рта дрогнула почти незаметная улыбка.

– Обещаю постараться.

И тогда Ельчин показал все, на что был способен. Он не просто летел, он танцевал в небе, заставляя многотонную машину петь и парить. «Бочка», резкая, как удар хлыста, «кобра», когда нос самолета задирался почти вертикально, «иммельман» – сложнейшая фигура, после которой они оказывались на новой высоте. Машина послушно выполняла самые сложные пилотажные группы, становясь продолжением его воли. Перегрузки вдавливали в кресла, выжимая воздух из легких, но Комаров, к удивлению Павла, переносил их стоически, лишь сильнее сжимая пальцы на поручнях, и его дыхание оставалось ровным.

– Вы держитесь молодцом, товарищ майор. Не каждый штабник выдержал бы такое, – честно признался Павел, возвращая самолет в горизонтальный полет над уже показавшейся землей.

– Я не «штабник», лейтенант. Я солдат.

Комаров на секунду замолк, его взгляд ушел вдаль, где солнце разливалось золотом по кромке облаков.

– Просто моя война редко выглядит так… красиво. – В его голосе впервые прозвучала некая усталая теплота.

Этот короткий диалог установил между ними незримую связь. Уважение, рожденное не в кабинетах, а в совместно перенесенном переживании.

Приземлившись в аэропорту под Мирным, их встретил воздух, резко отличавшийся от морского – пахший хвоей, влажной землей и далекой дымкой угля. Двое мужчин в штатском, чьи короткие стрижки и прямые спины кричали о военной принадлежности громче любой униформы, молча проводили их к темному внедорожнику.

Машина плавно и почти бесшумно двигалась по ухабистой дороге, уводящей вглубь тайги. Бескрайние леса, темные и молчаливые, подступали к самой обочине, словно стена из вековых елей и сосен. Их мшистые лапы, тяжелые от недавнего дождя, порой скребли по крыше, будто пытаясь заглянуть внутрь. Комаров смотрел в окно, и ему чудилось, что эти леса не просто хранят тишину, а внимательно следят за непрошеными гостями.

Вскоре за поворотом показались футуристические силуэты модернизированного Плесецкого космодрома – устремленные в небо белые иглы стартовых комплексов, символ гордого покорения космоса.

Но их величие быстро осталось позади. Внедорожник резко свернул на едва заметную грунтовку, которая виляла между холмами, поросшими карликовыми березами, и через несколько минут уперлась в склон, поросший мхом. Почти незаметная бетонная стена с массивными воротами, искусно прикрытая камуфляжной сетью, была единственным признаком человеческого присутствия. Ворота бесшумно разъехались, поглотив машину во влажную, прохладную темноту тоннеля.

Подземная база «Заря» оказалась не просто бункером, а целым многоуровневым городом, вырубленным в толще гранита. Коридоры, освещенные холодным сиянием люминесцентных ламп, были безлики и пустынны. Воздух отдавал стерильной чистотой, а низкий, нервирующий гул вентиляции и генераторов создавал ощущение, что база – это живой организм, спящий гигант, в чреве которого им предстоит провести неизвестное время.

Когда их привели в просторный кабинет, больше похожий на конференц-зал, их встретил мужчина с седыми, слегка всклокоченными волосами и острым, пронзительным взглядом. Его движения были резкими, порывистыми, а рукопожатие – сухим и холодным.

– Лейтенант Ельчин. Майор Комаров. Доктор Воробьев. – Время – наш главный и безжалостный враг. Поэтому без лишних церемоний. Лейтенант, вы здесь, чтобы принять участие в научном эксперименте. Ваша задача – пилотирование экспериментального летательного аппарата Су-94. Майор, согласно распоряжению, вы будете наблюдать за ходом испытаний из контрольного центра.

– Я не слышал о такой модели, – осторожно заметил Павел.

– Их всего три. Вы везучий. – Воробьев подвел его к схеме. – Аппарат способен на кратковременный разгон до тринадцати махов. На этой скорости вам предстоит активировать устройство, установленное на борту.

– Что это за устройство? – поинтересовался майор.

Доктор отвел взгляд.

– Увидите. Пока знайте лишь, что по мимо всего прочего оно фиксирует определенные… флуктуации. Аномалии. Задача пилота – достичь скорости, активировать систему, сохранять контроль и наблюдать. Все данные запишутся автоматически.

Комаров поморщился, мероприятие казалось ему крайне сомнительным.

– А что я должен увидеть? – с опаской, спросил Павел.

– Возможно, ничего. Возможно, искажения пространства. Световые эффекты. – Воробьев посмотрел на Павла прямо. – Автопилот нам не подходит. Нужны субъективные показания. Что бы вы ни ощутили, главное – не поддаваться панике. Понятно?

Павел кивнул, чувствуя, как ледяной червь страха пробегает по его спине.

***

Следующие два дня пролетели в напряженной подготовке, похожей на странный, растянутый ритуал. Многочасовые медосмотры, где врачи изучали каждую клетку Павла, бесконечные часы на тренажере, где он до автоматизма оттачивал движения, и подписание бесчисленных документов с грифом «Совершенно секретно» – все это создавало гнетущую атмосферу неотвратимости.

И вот, он стоит перед Су-94 в подземном ангаре. Самолет был непохож ни на что, что Павел видел раньше. Его формы были плавными, обтекаемыми, лишенными острых углов, а фюзеляж переливался тусклым металлическим блеском в свете прожекторов. Это была не машина, а скорее произведение искусства, воплощение неведомой технологии. И только кабина, уютная и привычная, как вторая кожа, выдавала в нём дальнего, но узнаваемого потомка Су-87. Втиснувшись в кресло пилота, Павел ощутил странный симбиоз – будто самолет был живым, мыслящим существом, готовым повиноваться его воле.

В контрольном центре, куда проводили Комарова, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком приборов. Комната была погружена в полумрак, освещаясь только холодным свечением множества мониторов. Комаров занял место рядом с Воробьевым, чувствуя, как тяжелый, насыщенный техногенным гулом воздух давит на барабанные перепонки.

– Скорость – тринадцать махов. Не меньше. Активация – в строго заданной точке, – голос Воробьева, прозвучавший в наушниках Павла, был хриплым и напряженным. – Удачи, лейтенант. И… держитесь.

Разбег по скрытой среди леса полосе, отрыв – и вот он снова в небе, но на этот раз в машине, которая ощущалась как продолжение его собственной нервной системы. Набор высоты, разгон. Стрелка указателя скорости ползла вправо с пугающей, невиданной скоростью. Воздух за бортом превращался в раскаленную плазму, окутывая самолет светящимся ореолом. Перегрузка стала невыносимой, вдавливая в кресло, выжимая воздух из легких, заливая глаза потом. Сознание сужалось до тоннеля, в конце которого мерцала заветная цифра. Тринадцать махов.

Он с трудом, почти вслепую, нашел красный тумблер. Рука дрожала от напряжения. «Активировать только по команде». Команды не было. Было только задание. Словно отдаваясь течению могучей реки, он с силой щелкнул крышку и нажал кнопку.

И мир взорвался.

Это была не вспышка света. Это был разлом в самой ткани реальности. Кабина, приборы, его собственное тело – все поплыло, исказилось, распалось на миллионы вибрирующих, разноцветных пикселей. Его слух заполнил оглушительный, вселенский гул, в котором сплелись голоса, крики, музыка, шум океана и плач ребенка – чудовищная какофония всего сущего. Перед глазами проносились бешеные, сменяющие друг друга образы: лица незнакомых людей в странных одеждах, руины городов, звездные системы, рождающиеся и умирающие в мгновение ока. Его сознание, его «я» разрывалось на части, растворяясь в этом хаосе.

А потом… наступила тишина. Давящая, абсолютная, звонкая. Такая, какой не бывает в мире людей.

Его самолет летел теперь над другим миром. Сначала он подумал, что это галлюцинация от перегрузок. Но нет – приборы показывали стабильный полет. Он снизил скорость до крейсерской и огляделся по сторонам.

Первое, что смутило его, – небо. Оно было не голубым, а бледным, молочно-белесым, и простиралось невероятно высоко. Солнце висело в этой белизне ослепительным, но каким-то безжизненным шаром, его свет был ярким, но плоским.

Внизу, под крылом, клубился океан зелени. Неподвижные, исполинские папоротники и хвощи образовывали непроходимые чащи не просто изумрудного, а какого-то ядовито-яркого, неземного цвета. Вдали, теряясь в дымке, стояли леса из гигантских деревьев, очертаниями напоминавших знакомые хвойные, но до неестественных, пугающих размеров.

Воздух за стеклом был настолько густым, что казалось, будто самолет плывет не в небе, а в толще гигантского аквариума. И хотя Павел был отделен от этого мира стеклом кабины и маской, у него возникло стойкое, почти синестетическое ощущение, что этот пейзаж должен пахнуть сыростью, гниющими исполинскими растениями и чем-то острым, неизвестным.

Это была Земля, но преображенная до неузнаваемости. Сердце Павла сжалось от восторга и ужаса.

И тогда он его увидел. Слева, на одной высоте, плавно, словно плывя в воздухе, двигался другой аппарат. Не самолет. Нечто вытянутое и идеально обтекаемое, словно фюзеляж без крыльев. Его корпус был абсолютно гладким, матово-белым, лишенным каких-либо швов или стыков – чистая, минималистичная форма, нарушающая привычные представления о летательных аппаратах.

В его прозрачной кабине сидел пилот. Существо было высоким и худощавым, с удлиненными, грациозными пропорциями. Его лицо было скрыто шлемом, но Павел сразу понял – его здесь ждали. Во взгляде существа, который он скорее ощутил, чем увидел, не было ни капли удивления – лишь лихорадочная, отчаянная надежда, похожая на луч света в абсолютной тьме. Эта надежда была настолько сильной, что была почти физически ощутима.

Пилот поднял руку в тонкой белой перчатке и сделал несколько резких, настойчивых знаков. Это не был язык жестов. Это было нечто более фундаментальное, увещевающее, требовательное. Павел ничего не понял, но в его сознании, помимо его воли, всплыло одно четкое, неоспоримое понятие: «Следуй. Быстро».

Он почувствовал не непреодолимое желание, а глубинное, необъяснимое понимание, что это – единственный шанс. Его Су-94, словно повинуясь чужой воле, плавно развернулся и последовал за белым кораблем.

Они летели над бескрайним лесом, и Павел, присмотревшись, увидел не просто чащу. Среди крон тысячелетних деревьев под их мощными ветвями покоились нежные, светящиеся изнутри купола. Целые террасы из белого материала оплетали стволы, вплетаясь в самую структуру жизни, не нарушая её, а дополняя. Это был город-сад, город-лес, идеальный симбиоз разума и первозданной силы.

Но в центре этой гармоничной паутины царил Храм. Он вздымался ввысь, подобно кристаллическому цветку или застывшему музыкальному аккорду. Его стены, сотканные из того же белого, матового вещества, что и скромные постройки у корней деревьев, были испещрены витиеватыми, словно живые, узорами. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь листву, заставляли его слабо мерцать, как жемчужину в зелёной оправе.

И от этой красоты веяло ледяным покоем. Ни единого силуэта в ажурных галереях, ни проблеска движения на пологих пандусах, опоясывавших Храм. Ни шума, кроме шелеста листьев на ветру. Великолепный, совершенный город был нем. Каждая постройка, даже дворец-святилище в его сердце, стояла пустой, будто жизнь здесь замерла по щелчку невидимого пальца, оставив после себя лишь безупречную, бездыханную оболочку.

В этот момент провожающий его пилот стал набирать скорость, такую, что Павел едва стал поспевать за ним. Поверхность внизу смазалась.

Через несколько томительных минут сопровождающий замедлился и на краю огромного плато, на фоне белесого неба, Павел увидел его. Здание, саркофаг, монолит. Черный, идеально гладкий, отполированный до зеркального блеска… Казалось, что это не объект, а сама пустота прямоугольной формы, вырезанная в ткани мира. Солнце не давало на нем бликов – оно лишь тонуло в этой абсолютной черноте.

Монолит не просто стоял там; он словно притягивал к себе взгляд, звал к себе безмолвным, мощным зовом, который Павел ощущал почти физически, как магнитное поле.

Пилот резко, почти отчаянно ткнул пальцем в его сторону, затем приложил руку к своей груди, к голове, и снова указал на монолит. Жест повторялся снова и снова, как заевшая пластинка, полная невыносимого напряжения: «Смотри! Помни! Это – главное!».

А затем он вдруг прекратил.

Тени исчезли в один миг. Резкие черные контуры под крылом растворились, словно их стерли. Свет стал плоским, ярким и безжалостным, будто его источником была не точка на небе, а вся атмосфера сразу. Павел инстинктивно взглянул на термодатчики внешней обшивки. Столбики поползли вверх с пугающей скоростью.

– Что за черт? – пробормотал он.

Через тридцать секунд стрелки пересекли красную зону, обозначавшую температуру плавления обычного алюминия. Через минуту – температуру поверхности ракет при входе в атмосферу. Но корпус его самолета пока держался. Сквозь бронированный иллюминатор Павел видел, как мир внизу сходит с ума. Тайга не горела в привычном смысле. Она испарялась. Хвоя на соснах мгновенно обугливалась и осыпалась черным дождем. Стволы трескались с громким хлопками, извергая смолу, которая тут же вспыхивала. Озера и реки закипали, покрываясь плотным одеялом пара. Это был не пожар. Это был тепловой удар такой мощи, что вода закипала бы даже в ведре, стоящем в тени. Павел чувствовал жар через стены, как будто он сидел в духовке, включенной на полную мощность.

И вот тогда он заметил ударную волну, несущуюся к нему на невероятной скорости, сносящую все вокруг. Ее мощь была непостижимой. Павел направил самолет в противоположную сторону вновь набирая максимальную скорость, пытаясь убежать от нее. Но волна шла не с какой-то одной стороны – она сжимала все вокруг. Иллюминаторы, рассчитанные на невероятные нагрузки, покрылись паутиной трещин. Павел понял, что это конец. Он смотрел, как под ним бурлит море огня и пара, а над ним висит раскаленное докрасна небо.

И все исчезло.

Вихрь, свет, свист, разрывающий барабанные перепонки – и он снова был в привычном, холодном небе. Приборы бешено мигали, сигнализируя о перегрузках, в наушниках трещал искаженный, панический голос:

«…Ельчин! Лейтенант, ответьте! Что произошло? Вы пропали с радаров! Мы думали, что потеряли вас! Что… Что вы делаете в Якутии, лейтенант?!»

Павел попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он еле успел снять маску как его вырвало прямо на летный комбинезон. Павла трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь. Он с трудом, почти инстинктивно, дрожащими руками выровнял машину и включил автопилот. Перед глазами, выжженные на сетчатке, стояли кошмарные образы: пустой город, черный монолит и… апокалипсис.

Пару часов спустя, стоя перед бледным, как полотно, доктором Воробьевым в стерильной лаборатории, Павел мог произнести только одно. Его голос был пустым, лишенным всяких эмоций, словно принадлежал другому человеку.

– Я видел… кажется я видел будущее. Конец… Их город… и планета вскипела… Боже…

Воробьев, не встречаясь с ним взглядом, кивнул дежурившим медикам.

– Лейтенант, вам нужен покой и осмотр. Вы в шоке. Вам только чудом удалось вернуться и посадить самолет.

Когда Павла, почти безвольного, увели, Воробьев тяжело опустился на стул, его руки заметно дрожали.

Комаров, с трудом сохраняя молчание, наблюдая за всей сценой, резко шагнул к нему. Сейчас его собственное спокойствие было на грани.

– Что вы с ним сделали, профессор? Я только что видел, как взрослый, тренированный мужчина чуть не сошел с ума! Что за «будущее»? О чем он говорит?

Воробьев снял очки и с отчаянием провел рукой по лицу. Когда он поднял на Комарова взгляд, в его глазах был не триумф, а животный страх совершенного открытия.

– Будущее? – он горько усмехнулся. – Нет, майор. Согласно темпоральным координатам… скачок произошел в интервале, соответствующем концу мелового периода. Тому самому катаклизму, что стер с лица Земли динозавров.

Комаров замер, медленно, с трудом осознавая чудовищность сказанного.

– То есть… прошлое?

– Именно, шестьдесят шесть миллионов лет назад, – голос Воробьева сорвался на шепот.

Комарову потребовалось несколько секунд, чтобы заставить свой разум, привыкший к координатам и тактическим картам, принять эту цифру.

– Мне нужны ответы. Сейчас, – его голос прозвучал твердо, в нем зазвенела сталь.

Профессор выдохнул.

– Хорошо… Понимаете, Павел, должен был наблюдать лишь видение, иллюзию, мираж… Но они были там! Они ждали нас! Они не просто показали ему послание. Они вмешались в эксперимент и выдернули его самолет в прошлое на физическом уровне! Они знали, что мы будем смотреть! – Он схватился за край стола, чтобы скрыть дрожь в пальцах. – Теперь вы понимаете? Они хотели что-то нам сказать! Что-то важное перед гибелью!

– Да кто «они»?! О ком вы?!

– А вы еще не поняли? – спросил профессор, и в его усталом, испуганном взгляде Комаров прочел то, перед чем бледнели любые слова. Древняя раса, обитавшая на Земле миллионы лет назад.

– Бред, – попытался выдохнуть Комаров, но слово повисло в воздухе мёртвым грузом, не найдя опоры в внезапно поплывшей реальности.

Воробьев, не слушая, уже лихорадочно изучал данные, с головой уходя в единственное, что оставалось – записи и цифры.

Комаров остался один на один с тишиной. Он подошел к главному экрану, к застывшему на снимке пилоту – тому самому, что сопровождал Павла. Существо в белом корабле замерло в отчаянном жесте, указывающем на черный монолит. Пальцы майора сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, но этой боли было недостаточно, чтобы вернуть ощущение твердой почвы. Он чувствовал, как старый мир, с его войнами, разведками и докладами, начал беспомощно рассыпаться, обнажая новую, чудовищную ось, вокруг которой отныне должна была вращаться вся его жизнь.