29 Комплекс

Потом отвернулся.

Глава 7. Глина

Зима в тот день решила дохнуть в полную силу. Ветер с Камы летел злой, колючий, выметая остатки тепла из глубоких дворов 29-го комплекса.

Рустама выносили из подъезда в полдень. Гроб был обит красным кумачом, который на фоне серого бетонного крошева пятиэтажек выглядел неестественно ярким, почти кричащим. Пацаны несли его на плечах, медленно, стараясь шагать в ногу. «Скорлупа» выстроилась живым коридором — сотни молодых лиц, застывших, с покрасневшими от мороза носами.

Мансур шел сразу за гробом. Он не надел перчаток. Пальцы озябли, костяшки, разбитые в той драке, ныли тупой, мерзкой болью, но он словно не чувствовал этого. Он смотрел в затылок Марату, который шел впереди, и слушал, как под сотнями ног хрустит грязный лед.

На кладбище было еще холоднее. Деревья, облепленные инеем, стояли как почетный караул — мертвые и неподвижные. Вырытая яма зияла черным провалом на белом полотне. Земля здесь была тяжелая, перемешанная с глиной; комья, выброшенные наверх, замерзли и превратились в камень.

Тетю Валю вели под руки. Она не кричала. Из нее как будто выкачали весь воздух еще там, в БСМП, когда врач вышел в коридор и просто кивнул. Она только всхлипывала — сухо, надсадно, и этот звук резал тишину лучше любого ножа.

— Прощайтесь, — негромко сказал старый могильщик.

Мансур подошел к краю. Рустам лежал в гробу чужой, восковой. Грим не мог скрыть глубокую синеву у виска — след той самой арматуры. Мансур положил руку на край гроба. Дерево было ледяным. Он хотел что-то сказать. Не смог. Он просто кивнул — в последний раз, как командир солдату, и отступил.

Когда гроб начали опускать на брезентовых ремнях, раздался тот самый звук, который Мансур потом будет слышать в снах. Скрип замерзшей ткани о дерево. Гроб шел неровно, задевая края ямы, и на красную ткань посыпалась первая рыхлая крошка земли.

— Рустамка... — прошептал кто-то сзади. Больше ничего.

Первую горсть земли Мансур бросил сам. Она ударила по крышке гулко, как в пустой барабан. Потом полетели остальные. Десятки рук, сотни горстей. Звук ударов земли о дерево становился все глуше, пока не исчез совсем, сменившись лязгом лопат. Пацаны работали быстро, яростно, стараясь согреться или просто заглушить то, что выло внутри.

Над свежим холмом поставили простую деревянную табличку.

Мансур обернулся к строю. Сотни глаз смотрели на него, ожидая приказа, слова, знака. Ветер рвал полы его пальто, бросал в лицо ледяную пыль. Мансур поправил шапку, медленно обвел взглядом кладбище.

— Помянем в столовой, — сказал он, и голос его, хриплый от холода, разнесся над могилами. — Вечером — сборы. Все.

Они уходили с кладбища так же, как пришли — плотной, молчаливой массой. А за спиной оставался чёрный холм, глина и запах гвоздик, которые на таком морозе превратились стекло.

Глава 8. Рапорт

В столовой было гулко и пахло борщом. На столах — чай в гранёных стаканах и нарезанный толстыми ломтями серый хлеб. Водки не было. Мансур запретил.

Парни сидели молча, уставившись в тарелки с кашей. Тишину нарушал только скрип вилок и тяжелое дыхание сотен человек. Когда дверь скрипнула и в проеме показалась шинель, Марат вскочил первым.

Лейтенант Зайнулин стоял у входа, заминая шапку в руках. Свежий «фонарь» под глазом уже зацвел желтизной.

— Ты попутал, начальник? — голос Марата прозвенел под сводами столовой, как удар арматуры. — В такой день припёрся... Уходи, пока я за Рустамку с тебя не спросил.

Зайнулин не шелохнулся. Он смотрел не на Марата, а вглубь зала, на Мансура.

— Завтра в пять утра будет облава, — сказал он негромко, но в наступившей тишине его услышали все. — Приказ Сажина. Брать будут всех по адресам. Тёпленькими, прямо из постелей.

Марат замер. Ярость в глазах сменилась холодным прищуром. Он медленно подошел к лейтенанту почти вплотную.

— А зачем ты нам это говоришь? Своих сливаешь?

— Не своих, — Зайнулин на секунду отвел взгляд, а потом посмотрел через плечо Марата прямо в глаза Мансуру. — Я к тебе перехожу. Если возьмёшь, конечно.

В столовой стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Марат молчал долго, изучая лицо участкового, словно искал в нём след подвоха.

— Ты уже уволился?

— Нет. Рапорт ещё не писал. Решил сначала у вас спросить.

— То есть, если не возьмем — не уволишься? Пойдёшь завтра нас паковать? — Марат усмехнулся.

— Уволюсь, — твёрдо ответил Зайнулин. — Я уже решил. Или к вам пойду, или на завод. В отделе я больше…

Марат обернулся на Мансура. Тот сидел неподвижно, сложив тяжелые руки на столе. Едва заметный кивок Мансура решил всё.

— Рапорт не пиши, — отрезал Марат. — Работай как работал. Но теперь ты с нами. Будешь нашими глазами в отделе.

Он сделал шаг назад, давая лейтенанту пространство, но голос его стал вкрадчивым и страшным:

— Только смотри, Зайнулин. У нас за такое не увольняют.

Зайнулин только кивнул. Он надел шапку и, не оглядываясь, вышел.

В столовой снова начали есть. Каша была та же. Вкус — другой.

Глава 9. Капкан

Ночь после поминок не была сонной.

В подвале 29-го комплекса горел свет, выхватывая из темноты тяжёлые грифы и углы самодельных станков. Мансур сидел за столом — один, если не считать массивной тени на стене. Перед ним лежал тетрадный листок в клеточку, исписанный корявым, торопливым почерком Зайнулина. Адреса. Имена. Марки машин. Номера квартир. Список тех, кто завтра в пять утра должен был прийти за ними.

Марат стоял напротив, не садясь. В подвале было тихо, только капала вода где-то в глубине коридора.

— Всех? — спросил Марат. Голос его прозвучал глухо, почти буднично.

— Всех, — ответил Мансур, не поднимая глаз от листка.

Больше ничего не потребовалось. Команды расходились без слов — кивок, взгляд, два пальца в сторону двери. Пацаны знали своё. К полуночи четыре группы уже растворились в городе.

Рустик и Венёк шли по комплексу, где жил Сажин. Метель валила на совесть — следы заметало через минуту, превращая фигуры парней в размытые серые тени. Рустик плотнее прижал к боку сумку, в которой глухо, по-крысиному, звякало железо.

— Третий подъезд, — шепнул Венёк, сверяясь с клочком бумаги. — Сорок вторая.

— Охрана есть? — Рустик на секунду притормозил у входа, всматриваясь в тёмные окна первого этажа.

Венёк криво усмехнулся, сплюнув в рыхлый снег:

— Нет там никого. Он же не Брежнев. Обычный мент в обычной панельке.

Они нырнули в подъезд. В нос ударил запах сырого подвала и кошачьей мочи. Ступеньки под кедами не скрипели — пацаны привыкли ходить неслышно. На четвёртом этаже они замерли перед дверью, обитой потертым дерматином. За ней было тихо. Сажин спал, ещё не зная, что его личная крепость только что превратилась в камеру.

Рустик достал из сумки отцовскую шприц-масленку, набитую густой эпоксидкой, и аккуратно вогнал носик в замочную скважину. Надавил поршень до упора. Тягучая масса заполнила механизм, обволакивая каждую пружину, каждый штифт.

— Сохнет сколько? — шёпотом спросил Венёк, озираясь на лестничную клетку.

— Быстро. К утру зубами не выгрызет.

Они спустились. У выхода Рустик обернулся, посмотрел на окна четвёртого этажа. В одном едва заметно подмигивал синеватый свет телевизора — кто-то уснул под бубнение программы «Время».

— Спи, начальник, — сказал он негромко. — Выспишься хоть за всю жизнь.

Во дворах у отдела в это время работала другая группа. Три «УАЗика» стояли в ряд под тусклым фонарём. Денис, не морщась, лёг прямо в снег под первый борт. Достал ножовку по металлу.

— Тормозные режем? — спросил Айдар сверху, прикрывая напарника спиной.

— Тормозные они на ходу заметят, в кювет уйдут, шуму много, — прохрипел Денис из-под машины. — Резину режем по корду. И в бензобак...

— Что в бензобак?

— Вот это. — Денис протянул ладонь.

Айдар вложил в неё тугой пакет с речным песком. Работали молча. Слышны были только скрип ножовки по резине и сухое шуршание метели. На первую машину ушло восемь минут. На вторую — шесть. Под третью Айдар уже лёг сам, не дожидаясь команды.

— Учишься, — одобрил Денис, вытирая руки снегом.

— Заткнись и давай пакет.

Яму начали копать в два часа ночи. Место выбрал Мансур лично — единственный узкий въезд во двор, зажатый между домом и забором детсада. Через этот горб «УАЗик» пройти не мог — только перевалиться.

Земля промёрзла на штык, ломы звенели, высекая искры. Пятеро работали посменно, сменяя друг друга каждые десять минут, пока остальные грели руки в карманах.

— Глубже, — бросил Марат, коротко мазнув лучом фонарика по дну траншеи. — Надо, чтобы мостом лёг сразу.

— Мы уже по колено зарылись, — выдохнул Тимур, отдуваясь. Пар шёл от него как от загнанной лошади.

— По пояс надо. Рой.

Тимур негромко выматерился, перехватил лом и снова ударил в звенящую землю.

Когда яма была готова, её засыпали снегом. Марат прошёлся сверху, разровнял следы подошвой. Отошёл на десять шагов, прищурился, оценивая работу.

— Не видно, — сказал Тимур, вытирая пот со лба ледяным рукавом.

— Вот и я говорю. Позиции — в подъездах. Ждём.

В четыре тридцать утра в квартире Сажина погас телевизор, который всю ночь бормотал что-то в пустоту.

В четыре сорок пять он проснулся по будильнику. Резко, по привычке, за годы службы въевшейся под кожу.

В четыре пятьдесят Сажин стоял у двери в кителе, с ключом в руке. Он не понимал, что происходит. Ключ входил наполовину, поворачивался на треть — и вставал. Как влитой.

— Что за...

Он навалился плечом, напружинив ноги. Дверь, обитая добротным дерматином, даже не шелохнулась.

— Надя! — крикнул он в глубину квартиры. — Надя, что за чертовщина?

Жена вышла в коридор в халате, жмурясь от резкого света.

— Гена, пять утра почти... Ты чего шумишь?

— Ключ... Ключ заклинило!

Он ударил в дверь кулаком. Потом ещё раз, уже со злостью. И в этот момент из соседней квартиры, через тонкую панельную стену, донеслись такие же глухие удары и надрывный голос Петрова, старшего опера. Петров матерился так грязно и яростно, что Надя, не говоря ни слова, развернулась и ушла обратно в спальню.

Сажин сорвал трубку телефона. Пальцы мелко дрожали, попадая в дырки диска.

— Дежурный! Дежурный, ответь! — закричал он в трубку, едва услышав щелчок.

В ответ — только бесконечные, равнодушные гудки.

— Дежурный, мать твою!

Петров выбрался через балкон.

Он был мужик крепкий, не дурак, и когда понял, что замок «спекся», сразу пошёл к балконной двери. Второй этаж — не высота. Перелезть через перила, спуститься по водосточной трубе, бегом к гаражам.

Он перелез. Нашарил ногой опору. Труба была покрыта ночным льдом — гладкая и холодная, как стекло. Петров продержался секунды три.

Падал молча. Врезался в сугроб, и было бы ничего, но под тонким слоем пухлого снега спал бетонный бордюр. Петров нашёл его правой ногой сразу, всем весом. Треск кости был слышен до самого второго этажа.

— Мать твою, — сказал он очень спокойно, глядя в серое утреннее небо и хватая ртом морозный воздух.

В самом отделе тоже всё шло прахом.

Водитель Колчин прыгнул за руль, сунул ключ, рванул зажигание. Двигатель схватил — и тут же начал кашлять. Чихать. Давиться песком, который уже пошёл в карбюратор. Колчин яростно газовал, мотор ревел, захлёбывался и глох, снова ревел и окончательно затыкался.

— Заводи, падла! — орал кто-то из оперов, выскочивших во двор.

— Да завожу я, не видишь, что ли! Сдох он!

Второй «УАЗик» не подал признаков жизни вообще. Третий завёлся — и Колчин увидел это краем глаза, уже выпрыгивая из своей мертвой машины. Водитель третьего — молодой пацан Лёха, только полгода как из армии — рванул со двора, не дожидаясь остальных. В глазах азарт, в голове — устав.

— Лёха, стой! Куда один?! — кричали ему вслед, но Лёха уже летел по проспекту в сторону 29-го комплекса, подпрыгивая на обледенелых колдобинах.

Во дворе комплекса в это время стояла мертвая тишина.

Марат замер в нише подъезда, в густой темноте, и не отрываясь смотрел на въезд. Рядом — Тимур, Рустик, ещё человек десять. Все молчали. Кто-то перекатывал в ладонях обломок кирпича. Кто-то просто держал руки в карманах, сжимая пальцы в кулаки.

— Едет, — шепнул Тимур.

Гул мотора раздался сначала издалека, а потом резко стал ближе. В предутренних сумерках блеснули фары. Лёха летел на скорости, уверенный, что эффект внезапности на его стороне. Он не видел яму. Он видел только пустой, спящий двор.

Марат не двигался.

— Едет, — повторил Тимур.

— Вижу.

«УАЗик» влетел в яму передними колёсами на скорости под шестьдесят. Звук был такой, что во втором подъезде разом зашлась лаем собака. Удар, следом — скрежет рвущегося железа, и тишину разорвал звон лопнувшего стекла. Машина на секунду задрала хвост в небо, передок ушёл в провал, и «бобик» с тяжелым вздохом рухнул на бок в грязный снег.

— Алга! — взревел Марат.

Они выскочили все сразу. Кирпичи полетели с крыш, из окон, из-за углов — Марат не видел откуда, он уже бежал, впечатывая подошвы в лед. Стёкла лопались с коротким сухим звоном. Лёха внутри что-то кричал, пытался нашарить кобуру, но машину уже начали раскачивать — слаженно, в едином ритме, как на тренировке.

— Качай! — орал Марат, упираясь плечом в холодный металл борта. — Ещё! Ещё, пацаны!

Внутри кувыркались двое. Лёха и кто-то ещё — Марат не всматривался. Последний рывок — все вместе, на выдохе — и «УАЗик» с грохотом, от которого заложило уши, перевернулся на крышу. Колёса продолжали беспомощно крутиться в воздухе, как лапки дохлого жука.

Рустик уже стоял рядом, сжимая в руке промасленную тряпку.

— Это вам за Рустамку! — крикнул кто-то из темноты.

Марат не оборачивался. Он смотрел, как по бензобаку лениво начинает карабкаться первый оранжевый язык огня.

В пять утра Сажин всё так же сидел на полу в прихожей. Он звонил уже двадцать минут. Дежурный не отвечал. Петров не отвечал. Колчин не отвечал. Телефонный капсюль давал только равнодушные, пустые гудки.

За окном лежала улица — белая, выметенная метелью, абсолютно чужая. Где-то в стороне 29-го комплекса в серое небо медленно потянулась жирная чёрная полоса дыма.

Сажин смотрел на неё долго, не мигая. Потом медленно положил трубку на рычаг.

За окном рассветало

Глава 10. Цитадель

На столе лежала развернутая карта 29-го комплекса: серые прямоугольники домов, дворовые проезды, арки, тупики. Пятиэтажки на бумаге казались костяшками домино — поставь одну неправильно, и посыплется вся цепь.

Мансур и Марат склонились над картой.

Лампа под жестяным абажуром светила низко, выхватывая из темноты их лица. У Марата под глазами залегли тяжелые тени. Мансур, наоборот, будто только сейчас проснулся окончательно: взгляд у него был острый, неподвижный, злой.

Он постукивал костяшками пальцев по карте.

— Вчера отбились, — сказал Мансур. — Сегодня отбились. А завтра они опять придут.

Марат молчал.

За окном гудел грузовик. Где-то во дворе хлопнула подъездная дверь, и оба на секунду замерли.

— Мансур, — наконец сказал Марат, ткнув пальцем в один из проездов. — Они перекроют этот выезд. Потом этот. Поставят машину у арки, пару человек у магазина — и всё. Мы окажемся в ловушке.

Мансур медленно поднял глаза.

— В ловушке оказываются те, кто ходит по чужим правилам.

— А по каким нам ходить? — спросил Марат. — Улицы одни для всех.

Мансур усмехнулся.

— Улицы — для них.

Он провел пальцем по карте: один дом, второй, третий. Потом остановился на длинной пятиэтажке, стоявшей поперек двора.

— А для нас будет другое.

Марат нахмурился.

— Что — другое?

Мансур не сразу ответил.

— Цитадель, — сказал он тихо.

Поднял голову.

— Что?

— Цитадель, — повторил Мансур уже тверже. — Каждый подъезд должен быть связан с другим. Каждая пятиэтажка, каждая панелька. Подвалы, техэтажи, старые проходы, служебные двери. Чтобы пацан зашел в один подъезд, а вышел в другом. Чтобы менты перекрывали двор, а мы уже были за их спинами.

Марат долго смотрел на него, пытаясь понять, шутит тот или нет.

— Ты представляешь, сколько людей придется втянуть?

— Представляю.

— Сантехники, слесари, дворники, кто-то из ЖЭКа. Один лишний язык — и нас сдадут.

— Значит, лишних языков не будет.

В комнате повисла тишина.

Марат отвел взгляд к карте.

— Это не сарай разобрать, Мансур. Это целый комплекс. Там жильцы,, старухи на лавках. Все всё видят.

— Старухи видят то, что им показывают, — отрезал Мансур. — Ремонт труб. Сырость в подвалах. Замена коммуникаций. Скажут — авария. Скажут — плановые работы. Кто полезет проверять?

— А если полезут?

Мансур наклонился ближе.

— Тогда пусть пожалеют, что полезли.

Марат не ответил. Он знал этот тон. После него Мансур уже не обсуждал.

Собери надежных мужиков из сантехников, — сказал Мансур. — Только тех, кто молчит не за деньги, а потому что знает, где живет. Они лучше всех знают подвалы. Начнете с малого. Дом к дому. Подъезд к подъезду. Без шума. Без лишних глаз.

Марат медленно кивнул и достал блокнот.

— С чего начинаем?

Мансур снова посмотрел на карту.

— С тех мест, где нас могут зажать.

Он обвел карандашом несколько домов.

— Вот здесь. Здесь. И вот здесь. Если они перекроют выезды, мы уйдем под ними.

Марат записывал быстро, короткими фразами.

Мансур распрямился.

— Ты прикинь масштаб, Марат. Это будет не комплекс. Это будет живой организм. Свое метро, только без рельсов. Они будут ходить сверху, орать, ломиться в квартиры, а мы будем слышать их шаги из-под земли.

Марат поднял на него глаза. — Ты хочешь, чтобы весь район стал твоим домом?

Мансур усмехнулся.

— Нет. Я хочу, чтобы для всех остальных он стал чужим.

Он ткнул пальцем в центр карты.

— Даю команду. Начинаем строить цитадель.

Первые подвальные двери открылись уже на следующий день.

Снаружи ничего не изменилось. Днем в 29-м комплексе шла обычная жизнь: у подъездов сидели бабки в платках, во дворах сушилось белье, дети гоняли мяч между гаражами. Мужики в засаленных куртках спускались в подвалы с ящиками инструментов и ругались на старые трубы так громко, чтобы слышали все вокруг.

— Опять прорвало, — ворчал один.

— Наспех строили, что ты хочешь, — отвечал другой.

Жильцы привыкали к стуку, к запаху сырости, к открытым подвальным дверям. Привыкали к тому, что под домами постоянно кто-то ходит, что где-то меняют трубы, где-то чинят отопление, где-то таскают мешки с цементом.

Никто не видел главного.

Никто не видел, как за стенами подвалов появлялись новые темные проходы. Как старые технические коридоры соединялись между собой. Как на дверях возникали незаметные метки, понятные только своим. Как у каждого дома появлялся второй, третий, четвертый выход.

Марат худел на глазах.

Он почти не спал. Днем улыбался сантехникам, вечером проверял людей, ночью приносил Мансуру новые схемы. Руки у него постоянно пахли бумагой и сыростью. Иногда он засыпал прямо над картой, но стоило хлопнуть двери в коридоре — вскидывался, будто от выстрела.

Мансур не жалел его.

— Еще два дома, — говорил он. — Потом отдохнешь.

Марат кивал и шел обратно.

Цитадель росла, но не быстро. Где-то мешали усиленные стены, где-то приходилось искать обходы, где-то жильцы жаловались на шум. Однажды старуха из второго подъезда слишком долго стояла у подвальной двери и смотрела вниз, щурясь, будто пыталась разглядеть в темноте не трубы, а чужую тайну.

— Что там у вас? — спросила она.

Слесарь замялся.

Марат, стоявший рядом, улыбнулся первым.

— Вода, апа. Старая вода и старые трубы. Хотите — сами посмотрите.

Старуха прищурилась еще сильнее.

— Не пойду. Там крыс полно.

— Вот и мы их гоняем, — сказал Марат.

Старуха ушла, но на следующий день у подъезда появился участковый Зайнулин.

Долго смотрел на открытый подвал, потом на Марата.

— Нормально все? Люди жалуются.

— Успокой их. Это твоя работа, — сказал Марат.

Участковый не улыбнулся.

— Я завтра зайду к Мансуру.

— Заходи.

Настоящая проблема пришла не от жалоб жильцов.

Проблему звали Гриша Костыль.

Он был слесарем, пил немного, работал хорошо. Сначала молчал. Потом начал ворчать. Потом однажды вечером, когда Марат спустился в подвал, Гриша стоял у стены с папиросой в зубах и смотрел на него мутными глазами.

— Я выхожу, — сказал он.

Марат остановился.

— Куда?

— Из этого всего. Не мое это.

— Поздно выходить.

Гриша усмехнулся.

— Поздно? Я пока никому ничего не сказал. А могу ведь сказать. Ментам, например. Или тем, кто больше даст.

Марат долго смотрел на него.

Сверху донесся детский смех. Где-то по батареям побежал глухой металлический стук.

— Ты устал, Гриша, — тихо сказал Марат. — И домой хочешь. Иди домой. Завтра поговорим.

Гриша сплюнул под ноги.

— Завтра я уже сам решу, с кем говорить.

Он ушел.

Марат еще минуту стоял в подвале один.

Ночью Гришу привели к Мансуру.

Он уже не усмехался. Лицо у него было серым, губы тряслись. Мансур сидел за тем же столом, над той же картой. Лампа под жестяным абажуром светила ему в глаза, но он не моргал.

— Я никому ничего не сказал, — быстро заговорил Гриша. — Клянусь. Я просто ляпнул. С дури. Марат знает. Я работаю. Я все сделаю.

Мансур молчал.

Гриша перевел взгляд на Марата.

— Марат, скажи ему.

Марат не сказал.

Мансур наконец поднялся. Подошел к Грише близко, почти вплотную.

— Стена держится, пока в ней нет трещин, — сказал он. — Понимаешь?

Гриша закивал.

— Понимаю.

— Нет, — сказал Мансур. — Пока не понимаешь.

После этой ночи Гриша вернулся к работе.

Больше никто не спрашивал, можно ли уйти.

К концу третьего месяца 29-й комплекс изменился.

Внутри у него появилась вторая жизнь.

Вечером у одного из подъездов стоял милицейский УАЗик. Фары были выключены. В салоне пахло табаком, мокрой формой и холодным железом.

Оперативники сидели в засаде уже четвертый час.

Старший лейтенант Зиев мрачнел с каждой минутой.

— Точно придет? — спросил водитель, потирая замерзшие пальцы.

— Придет, — буркнул Зиев. — Ему больше некуда.

Булата искали после драки у рынка. Один человек оказался в больнице, второй пропал, третий неожиданно забыл всё, что видел.

В рации коротко треснул голос:

— Объект во дворе. Идет к третьему подъезду.

Зиев выпрямился.

Во двор вошел Булат.

Он шел спокойно, не оглядываясь, засунув руки в карманы куртки. У третьего подъезда остановился, достал сигарету, чиркнул спичкой. Огонек на секунду осветил его лицо.

— Он, — тихо сказал водитель.

Булат докурил не до конца, бросил сигарету в снег и зашел в подъезд.

Зиев подождал десять секунд.

Пятнадцать.

Двадцать.

— Пошли, — сказал он. — Берем.

Двери УАЗика распахнулись. Оперативники быстро пересекли двор и ворвались в подъезд. Сапоги загрохотали по лестнице.

На третьем этаже Зиев ударил кулаком в дверь.

— Милиция! Открывай!

За дверью было тихо.

Он кивнул одному из своих. Тот приложил плечо. Дверь с треском поддалась.

В квартире пахло капустой и халвой.

На спинке стула висела куртка. На кухонном столе стоял стакан с недопитым чаем. Окна были закрыты. Форточка — тоже.

Зиев прошел в комнату, потом в другую, потом в ванную.

Пусто.

— Где он? — спросил водитель.

Зиев резко повернулся к нему.

— А я откуда знаю?!

Он метнулся к окну. Двор просматривался весь: УАЗик, детская площадка, два пацана у качелей, старуха с авоськой у соседнего подъезда.

Никто не бежал.

Никто не прятался.

Зиев схватил рацию.

— Первый, второй, доклад! Выходил кто-нибудь?

В рации зашипело.

— Никак нет. Подъезд под контролем.

— Черный ход?

— Нет там черного хода.

Зиев сжал рацию так, что побелели пальцы.

— Значит, плохо смотрели!

Он выбежал на лестницу, потом во двор.

— Всё перекрыли! — заорал он. — Не мог он выйти!

Пацаны у качелей переглянулись. Один из них тихо усмехнулся.

Зиев услышал это и резко обернулся.

— Что смешного?

Пацан пожал плечами.

— Ничего, командир.

Зиев сделал шаг к нему, но остановился.

Что-то было не так.

Он снова посмотрел на дом. На подъезд. На окна третьего этажа. На старуху с авоськой.

Не мог выйти.

Но и в квартире его не было.