Тантатива номер 2, часть 2

Через два дня я позвонил и пригласил ее погулять. Она согласилась, и после лекций я встретил ее на нейтральной полосе, как мы в дальнейшем прозвали мост через неширокую, разделяющую два наших института речку Карповку. Увлекая разговорами, я повел ее через садик с памятником Попову и далее на улицу Щорса, имея целью кафе «Снежинка» на углу Ленина, которое мы с друзьями облюбовали за его разночинную атмосферу. За то время, пока мы туда добирались, я обстоятельно сообщил ей о моих спортивных, музыкальных и литературных предпочтениях, подтвердив тем самым мое соответствие молодежным требованиям нашего времени. Ей надо было чем-то ответить, и она сказала:

«Мне даже стыдно за себя. Спортом не увлекаюсь, в музыкальной школе не училась… Литература? Ну, так, почитываю «Иностранную литературу»…»

Ее неброская неуверенность, которую я приметил еще в прошлый раз и которую она заслоняла своим аристократизмом (нет, нет, не напускным, истинным!), стала еще очевиднее. Словно она смирилась, словно готовила себя к очередному разочарованию. И это при её-то данных! Как хотите, но в ней определенно таилась загадка.

«Если желаете, сходим как-нибудь в филармонию на органный вечер» - предложил я.

«Посмотрим» - коротко обронила она.

Мы подошли к «Снежинке», и я сказал:

«Это наше с друзьями любимое кафе. Не хотите зайти?»

«Как-нибудь в другой раз, - зябко, как раньше писали, повела она плечами. - Мне уже пора»

«Хотите, я вас провожу?»

«Нет, спасибо. Мне тут недалеко»

И повернувшись без лишних слов, пошла прочь.

«Можно, я вам позвоню?» - спросил я вслед. Ее спина на ходу пожала плечами, что могло означать и да, и нет.

Через два дня вечером я позвонил, но на мое предложение встретиться завтра, она ответила, что будет весь день в институте и что дома у нее кое-какие дела. Я позвонил еще через два дня, и услышал в ответ почти то же самое. Еще через два дня я купил два билета в филармонию и, позвонив ей, без предисловий сказал:

«У меня на завтра два билета в филармонию. Буду ждать вас у входа. Начало в семь. Если не придете, выброшу билеты в Карповку, и пусть они плывут в Ледовитый океан. Это здесь, недалеко»

После чего повесил трубку.

Она пришла, и я вместо приветствия сказал:

«Простите, Мила, за то, что раньше не спросил у вас самое главное: может, у вас есть парень и вам неудобно об этом сказать?»

«У меня нет парня» - покраснела она.

«Тогда я буду вашим парнем. Даже не парнем, а пажом. Нельзя, чтобы у такой красивой девушки не было пажа. Согласны?»

Она покраснела еще сильнее и кивнула головой.

«Тогда здравствуйте, и добро пожаловать на концерт!» - широким жестом указал я на вход.

В тот вечер был Равель – «Болеро», концерт для левой руки, «Вальс». Наблюдая краем глаза, как она слушает, я понял, что у нее чуткая, живая душа. Когда мы вышли, она сказала:

«Спасибо, Михаил. Первый раз слушала «Болеро» целиком…»

5

Через неделю мы перешли на ты, и жизнь моя наполнилась культурным досугом. Мы прилежно посещали соответствующие заведения и, разумеется, кафе «Снежинку». Перед тем как первый раз ее туда привести, я предупредил:

«Здесь специфическая атмосфера. Могут громко спорить, но ты не обращай внимания. Это безобидные споры»

Мила определенно ожила. Охотно улыбалась и даже смеялась. Из щетинистой иронии, с которой она воспринимала окружающую жизнь, постепенно испарилась желчь, ее мелодичная, правильная и толковая речь радовала рассудительностью. И все же в ее голосе и взгляде не было доверчивости. И так до двадцатых чисел июня, когда она, наконец, согласилась поехать со мной на пляж в Солнечное. Мы нашли укромное место, разделись, я взглянул на нее и всё понял: одарив ее безукоризненным сложением и красивым лицом, чертова природа поскупилась на грудь. Мила перехватила мой взгляд, прикрыла ладонями сморщенный бюстгальтер и, глядя на меня с отчаянным вызовом, усмехнулась:

«Это место, где должна быть грудь»

«У нее такая маленькая грудь и губы алые, как маки…» - вдруг вспомнилось мне, и я, справившись с замешательством, беспечно ответил:

«А мне нравится! Нет, правда, ужасно нравится! Она же у тебя как у девушки из Нагасаки, и это прекрасно!»

Мила с крайним недоверием посмотрела на меня, пытаясь, видимо, понять, что это – похвала или насмешка. Я схватил ее за руку и со словами: «Ну, всё, побежали купаться, а то я уже лопаюсь от жары!» потащил ее к воде. Вздымая пенные буруны, мы с разбега влетели в воду и когда погрузились по грудь, я сказал:

«Ты очень красивая. Вся. С головы до ног»

Щеки ее были мокры, как от слез. Потом мы, облокотившись, лежали бок о бок на подстилке, и с лица ее не сходила сдержанная улыбка. Тело у нее было выше всяких похвал, и миниатюрная грудь лишь подчеркивала ее изящное, трогательное девичество. В тот день, как впрочем и в последующие я был с Милой заботлив и внимателен, предупредителен и говорлив, отчего он, надеюсь, стал лучшим в ее сознательной жизни. Всю обратную дорогу она смотрела на меня с недоверчивой улыбкой, словно не решаясь поверить, что я принял ее такой, какая она есть. Назавтра было воскресенье и, проводив ее до дома на улице Добролюбова, я указал на противоположный берег и сказал:

«Завтра поведу тебя в Эрмитаж. Будем изучать импрессионистов. Так что жду на этом месте в двенадцать ноль-ноль»

И она, унося с собой мой ободряющий взгляд, устремилась под арку.

В начале июля я уезжал со стройотрядом на целину строить коровник. Мила пришла на Московский вокзал меня проводить. Прощаясь, я попросил:

«Можно, я поцелую тебя в щечку?»

Она застеснялась и подставила щечку. Я прилип к ней губами и задержался дольше, чем надо. Мила не протестовала, и тогда я осторожно обнял ее и держал, пока она не попыталась освободиться. Отстранившись, взглянула на меня и тут же опустила глаза. Я сказал:

«Я буду скучать и обязательно тебе напишу»

Она вскинула на меня влажно мерцающие глаза на полыхающем лице и тихо сказала:

«Будь там осторожен и позвони, когда приедешь. Я буду ждать»

Поезд тронулся, она вскинула руку и так держала, пока ее фигурку не заслонили спины провожающих.

Степное, опаленное солнцем пространство с высоким, выбеленным жарой небом, бескрайними полями зреющей пшеницы и пыльными дорогами среди потрескавшейся земли - ему я посвятил два месяца жизни. Неподалеку, западнее нас располагался Байконур, и, случалось, оттуда к бриллиантово сияющим звездам устремлялся раскаленно-пламенный хвост ракеты. Достигнув определенной высоты, хвост отделялся и сгорал в свободном падении. Кто-то рвался к звездам, а кто-то строил коровники. За лето я написал Миле два обстоятельных письма с описанием тех мест, где не было театров, консерваторий, музеев, где важнейшим из искусств было искусство снабжения и выбивания, где не было праздношатающейся публики и каждая пара трезвых рабочих рук ценилась особо. Писал о людях, занятых производством всего того, что мы привыкли видеть на прилавках, не задумываясь о том, как оно туда попадает. Писал о том, как мы придаем преувеличенное значение всякой ерунде, о том как много вокруг нас того, что мы не ценим, и что нужны особые обстоятельства, чтобы начать это ценить. Много еще чего я писал, перед тем как забыться мертвым сном. Но всё кончается, кончилось и это лето. В том, что в этот раз мое местоположение находилось далеко в стороне от родного города, была определенная выгода: мне не пришлось выслушивать укоризненные Зоины проповеди. Однако в Ленинграде меня, как и прошлый год ждало ее письмо. Среди прочих новостей она сообщала, что Сонька поступила в медицинский институт, и для полуторагодовалого Мишки уже нашли няню. Не писать же ей, что мне теперь до Соньки нет никакого дела, и что первейшей и вожделенной заботой является для меня встреча с Милой. Я позвонил, и уже через час предъявил ей себя – обугленного, обветренного, бородатого, с выгоревшими на солнце волосами. Она позволила поцеловать себя в щечку, взяла за руку и повела к себе домой, где я ни разу еще не был. Едва за нами закрылась дверь, она кинулась мне на шею. Мы страстно поцеловались. Она отстранилась, провела рукой по моей бороде, по дубленому лицу – глаза ее сияли.

«Я соскучилась…» - не спуская глаз, пробормотала она.

«Дома кто-нибудь есть?» - хрипло спросил я.

«Никого. Родители два дня на даче…»

Я подхватил ее на руки. После тех центнеров, что мне за лето пришлось перетаскать, она показалась мне легче пушинки.

«Куда?» - спросил я.

«Туда» - указала она на ореховую дверь.

Я толкнул плечом дверь и проник в комнату. Судя по всему, это была ее комната. Я подошел к кровати и уложил ее на покрывало.

«Подожди» - встала она и, стащив покрывало, отбросила одеяло и обнажила постель. Вслед за этим стянула с себя легкое платье, сняла трусы, лифчик и легла, закрыв глаза.

«Надо что-нибудь подстелить. Кровь будет» - буднично сказал я.

«Возьми там, в шкафу…» - пробормотала она, не открывая глаз.

Я открыл шкаф, нашел там широкое полотенце и принес. Мила лежала не шелохнувшись. Лицо ее пылало, ресницы подрагивали. Я подстелил полотенце и стал раздеваться. Она открыла глаза, увидела меня, полуголого, и поспешила отвернуться. Я оголился, улегся рядом, возложил руку на ее живот и почувствовал мелкую дрожь. Подхватив одеяло, я накрыл нас и сказал:

«Иди ко мне, я тебя согрею»

Она подалась ко мне, ее лицо оказалось возле моего, и я услышал, как ее зубы выбивают мелкую дробь. Я обнял ее.

«Ну, что ты, что ты… - гладил я знобкое тело. – Успокойся, все хорошо…»

Она открыла глаза и виновато улыбнулась:

«Это от волнения… У меня это первый раз…»

Я вспомнил, как Сонька рассказывала о том, что чувствовала в первый раз. Про мгновенную боль и про то, как впервые почувствовала внутри себя инородное тело. И то, что было потом ей почему-то напомнило мытье ершиком бутылки из-под кефира.

«Доверься мне и не удивляйся тому, что я буду делать. Так надо…» - погладил я ее и припал к миниатюрной груди, как припадает к источнику томимый жаждой путник. Она отозвалась тихим, удивленным подрагиванием. Грудь ее заметно набухла, соски отвердели. Спрятав их в ладонях, я спустился губами на живот – Мила напряглась. Чем ближе я подбирался к темнокудрому островку, тем беспокойней она становилась. И когда я примял нежную поросль, она быстро скрестила ноги и тихо обронила:

«Не надо…»

Я отстранился, успев уловить пряный аромат, от которого меня бросило в жар. Подавив отчаянное желания накинуться на нее и освободить себя от жаркого, свербящего зуда, я перебрался на ее скрещенные ноги и заскользил по их упругой глади. Дойдя до ступней, разогнулся, окинул распростертую Милу взглядом и вдруг против воли и всех запретов упал губами на заветный островок. Мила уперлась руками в мою голову, собираясь ее оттолкнуть, но… не оттолкнула и запуталась пальцами в моих волосах. Я стал целовать ее мягкое, податливое подбрюшье. Мила подрагивала, крепилась, наконец, не выдержала и вывернулась. Лицо ее горело, глаза помутнели. Не глядя на меня, она со сдержанным укором выговорила:

«Я же просила…»

«Прости, не удержался, - поцеловал я ее в плечо. – У твоей орхидеи вкус меда с корицей»

В ответ она повела бедрами:

«Мне никогда еще не было так стыдно…»

«Милуша, это была прелюдия, - поцеловал я ее. - А теперь главное. Ты готова?»

Она невыразительно мотнула головой, и я, сунув ладонь в гладкую расщелину сведенных ног, дал ей понять, что их надо развести. Она, всё также не глядя на меня, неохотно раздвинула ноги. Помедлив, я припал к ней, нащупал вход и коротким, мягким тычком втиснулся в нее. Она дернулась и попыталась меня оттолкнуть. Не дожидаясь, пока она привыкнет к боли, я решительно навалился и заполнил ее. Она с громким стоном выгнулась, глаза ее налились ужасом, и я стал целовать ее лицо, приговаривая:

«Всё, Милуша, всё, теперь уже всё…»

Подождав, я осторожно задвигался, прислушиваясь к ее тихим постанываниям. Постепенно внутри нее возникла скользкая влажность, лицо ее разгладилось, она словно прислушивалась к чему-то. Прошло несколько томительных минут, и вдруг она мотнула головой, рот ее приоткрылся, и оттуда вырвался жаркий выдох. Она часто и громко задышала, стиснула меня и несколько раз крупно вздрогнула. Я усилил напор, и комната огласилась удивленными стонами. Они возвысились, наполнились мукой и также плавно стихли. За ней затих и я. Не спеша покидать ее, я любовался расслабленным, порозовевшим лицом моей девственницы. Налюбовавшись, поцеловал ее и сказал:

«Видишь, какая ты чувствительная… Первый раз, и сразу оргазм…»

Она открыла пронзительно чистые, полные признательности глаза и смущенно улыбнулась. Я улегся рядом и спросил:

«Итак, что скажет будущий врач?»

«Не знаю… Всё так странно, так непривычно… Прости, если делала что-то не так…» - виновато взглянула она на меня.

«Ты всё правильно делала, - поцеловал я ее и, мазнув по лобку, предъявил ей пальцы. – Видишь?»

Мила тихо ахнула:

«Кровь… Подожди, схожу в ванную…»

Она набросила халатик и ушла. Мне вдруг почему-то вспомнилась Сонька.

«Вот мы и поквитались» - с мимолетной угрюмой горечью подумал я, после чего встал, поменял полотенце, поправил постель, взбил подушки, открыл форточку, задернул плотнее шторы, и пока я всё это делал, вернулась Мила. Увидев меня обнаженным, она подошла и совсем как когда-то Сонька, принялась любовно оглаживать мою бесстыдную наготу.

«Какой ты мужественный… Настоящий викинг… Загорелый, обветренный викинг… Недаром я в тебя сразу влюбилась…»

«Ты моя белокурая северная женщина, - скинув с нее халатик, привлек я ее к себе. – Буду любить тебя весь вечер»

«Только один вечер?» - улыбнулась она.

«Один вечер и всю жизнь» - стиснул я ее ягодицы.

«Тогда мы сейчас повторим, потом я тебя накормлю, а потом ты останешься на ночь и будешь любить меня до утра, - зарделась Мила от нового, незнакомого бесстыдства. - Согласен?»

Вместо ответа я подхватил ее на руки, уложил в постель и припал к стыдливой орхидее. Противиться на этот раз она не стала.

Именно в таких экономных, лаконичных тонах, в очерченных с эскизной торопливостью набросках, в конспективных, лишенных живости стенограммах видится мне наш не прописанный в моей памяти роман.

6

Мила оказалась нештатной иллюзией, временнóй и пространственной аномалией, с которой мне суждено было провести третий и четвертый курсы. То было время, когда метафоричность метаморфоз моего странного мира была еще недоступна моему уму.

После нашей первой, под присмотром круглолицей луны ночи, после ненасытных соитий и сомнамбулических ласк, после ее утреннего сна (так сладко спят только дети и кошки) на лице Милы поселился внутренний свет, стирающий с лица все тени и делающий ее невыносимо желанной. Она ходила по квартире в сорочке, и приспущенная лямочка открывала глазам засос на груди, который она, попеняв мне для виду, носила с нескрываемым удовольствием. Я подхватывал Милу, нес в постель, где превозносил и ласкал ее непорочные прелести, и комната наполнялась ее несдержанными стонами. И так два безвылазных августовских дня и две ночи.

Приходило ли мне в то время на ум, что было бы бесконечно обидно, если бы я не узнал Милу и не спал бы с ней, умиляясь и удивляясь щедрости и красоте мира? И хватало ли мне мозгов для вывода: чтобы мир был таким, я должен здесь и сейчас кого-то любить? Нет, не приходило, нет, не хватало. Гораздо важнее было то, что Мила полностью вытеснила из моей головы и жизни Соньку, подтвердив тем самым бытующее среди мужчин мнение, что незаменимых женщин нет. Почему это так, объяснить не берусь. Только не говорите мне про безмозглые железы и гормоны и не поминайте всуе химические реакции! Лучше ответьте на вопрос, кто и зачем их запускает? Кому и зачем нужно, чтобы на месте одного костра разгорался следующий, а из пепла одного идола рождался другой?

Она звала меня Мишенькой, я ее Милушей. Ее родители - культурные, вежливые, зажиточные люди, относились ко мне хорошо, но я не видел в них будущих родственников. Когда они на выходные уезжали за город, мы поселялись в ее квартире, когда они оставались в городе, мы уезжали в их большой дом в Репино. За два года мы ни разу не употребили слово любовь. Нам было просто и по-человечески хорошо. Науки наши были далеки друг от друга, и сблизить их мы не пытались. Однажды я попробовал у нее узнать, как устроена ее орхидея, на что она ответила, что если я узнаю, не то что целовать - видеть ее не захочу.

«Да что там вагина! – воскликнула она. - Если б ты только знал, кто у нас на коже живет, ты бы перестал меня целовать!»

Сама она, однако, меньше целовать меня после этого не стала.

Восьмидесятый год стал для многих моих одногруппников годом двадцатилетия. Я не был первым в этом списке, а потому когда пришел мой черед, мне было уже ясно, как этому относиться. Во всяком случае, того экзистенциального трепета, который переживали герои известного фильма «Мне двадцать лет» я не испытал. То был второй по счету и первый десяток из тех, чье завершение я приветствовал вполне сознательно. С точки зрения взросления и становления это был, пожалуй, самый важный отрезок моей жизни, однако то ли наше поколение стало беспечней или за пятнадцать лет размылись ориентиры, но сказать, что я проснулся в этот день готовым на подвиги, я не мог. В день рождения были друзья и водка, на следующий день - Мила, шампанское и постель.

В июле мы отправились на три недели в Алупку. Охраняемый львами Воронцовский дворец, абрикосы, инжир, вино, чебуреки, даже пельмени в сметане – всё за копейки, всё с белозубой, голодной жадностью. И кругом альбиция с ее бело-розовыми, словно размытыми воздухом цветами и похотливым запахом, приводившим нас в перманентное возбуждение. Южная любовь не та, что северная. Мы сплетались в снятом на высоте двухсот метров над уровнем моря сарайчике, и горячий, любопытный ветерок, проникнув за белую, отягченную снизу занавеску, холодил мою вспотевшую спину со сплетенными на ней руками Милы, которыми она удерживала меня, говоря, что мужские гормоны ей жизненно необходимы. Видимо, она знала, что делала: ее груди заметно округлились и обрели приемлемые формы, которые беременность рано или поздно обязательно доведет до кондиции.

Осенью у меня начался четвертый курс, у Милы третий, и наша с ней жизнь покатилась по проторенной дорожке. На неделе мы виделись урывками, в выходные отводили душу. При этом наш досуг не отличался разнообразием: в городе - культпоход и постель, за городом – та же постель, только в компании с телевизором. С некоторых пор я стал замечать, что одинокие дни тяготят меня уже не так, как раньше, что лечь в постель и проснуться наедине со своими мыслями не то чтобы лучше, но как бы спокойнее. Если раньше я без Милы и дня прожить не мог, то теперь мне достаточно было вечерним звонком убедиться в ее существовании. А еще я заметил, что в голову все чаще приходили мысли по поводу Соньки. В них присутствовало какое-то необъяснимое, неясное беспокойство. Словно слабое, но важное сообщение пыталось пробиться на поверхность сознания, а его туда не пускали. К этому времени мне пришлось признать, что если на момент похода к Цареву она уже была беременна, то ребенок, хочу я того или нет – мой. Зоя исправно и с настойчивой регулярностью снабжала меня фотографиями сына, и я, рассматривая их, представлял себя в его возрасте и поражался несоответствию ребячливой, трогательно-глуповатой внешности недетской серьезности моего тогдашнего мироощущения. Другими словами, будучи ребенком, я тогда уже считал себя достаточно взрослым.

Так продолжалось всю зиму и всю весну, и в один из дней конца мая восемьдесят первого я, собравшись с духом, признался:

«Там, откуда я приехал у меня есть сын. Ему три с хвостиком, и я ни разу его не видел. Нет, я не женат, просто так получилось. Но теперь пришла пора определиться…»

«То есть, мой викинг меня покидает…» - не мигая, смотрела на меня Мила.

«Не викинг – мавр. Мавр сделал свое дело и должен уйти»

«Ты не мавр, ты – Пигмалион, - проникновенно сказала Мила. - Ты меня создал и оживил, и за это я буду тебе благодарна до конца жизни»

Она поцеловала меня и сказала:

«Назвать тебя ловеласом язык не поворачивается. Тогда почему вы не вместе?»

И я всё ей рассказал. Мила выслушала и долго молчала. Потом, глядя мне в глаза, произнесла:

«Я на такое была бы неспособна. Это как же ей надо было тебя любить… И как она сейчас живет?»

«Учится в медицинском, как и ты»

«Замужем?»

«Насколько я знаю, нет»

«Редкая женщина. Редкая и несчастная. И великая, поверь мне»

Мила уткнулась мне в плечо и, помолчав, спросила:

«Что собираешься делать?»

«Не знаю, - пожал я плечами. – После сессии поеду домой. Первый раз за четыре года. Я же с тех пор ни разу ее не видел»

«Мой совет: не рассказывай ей про нас. Даже если у нее всё хорошо – не рассказывай. Скажи, что всё это время был один, хорошо?»

«Хорошо»

«Одна просьба: проведи эти выходные со мной. Я хочу как следует попрощаться…»

И мы провели два дня в постели, любовно перебирая то, что накопили. Кто-то раздраженно скажет:

«Что ты нам всё про постель, да про постель? А про учебу? А про друзей? А про страну?»

А что про друзей? Друзья, как друзья. Лучшие и единственные на свете. Учеба, как учеба. Тут всё ясно. Надо только набраться терпения. А страна… А что, страна? Достаточно того, что нас боятся. Ну, а Мила… Скажу так: если бы не она, я бы два года после лекций глушил с друзьями водку в нашей любимой стране. Ну, и кто для меня, по-вашему, важнее?

С Милой мы с тех пор больше не встречались. От наших общих знакомых я со временем узнал, что она вышла замуж за молодого, подающего надежды аспиранта.

7

Я приехал домой в начале июля с намерением провести там два месяца. Меня встретили с радостной укоризной: где ж ты так долго пропадал?! А ведь я действительно пропадал. Совсем пропащий.

Вечером собрались за столом. С меня не спускали глаз. Возмужал, совсем мужик стал, говорил дед. И подрос, вторила ему бабушка. Отец смотрел на меня с размягченным лицом, мать сидела рядом и держала за руку: Мишенька, сыночек, как же мы соскучились! Сестра Зоя, повзрослевшая и похорошевшая – совсем городская, смотрела на меня с мягкой улыбкой.

«Как там Афанасьич поживает?» - спросил дед, и я ответил:

«Давно уже генерал. Бываю у него регулярно»

«А девушка-то у тебя есть?» - спросила бесхитростная бабушка.

«Нет, бабуля, девушки нет»

«Что, так один и ходишь?»

«Так один и хожу» - подтвердил я и по глазам присутствующих понял, что именно этого ответа все от меня и ждали.

Потом начались приватные беседы. Отец спросил:

«Как твой бокс?»

«Бросил»

«Совсем?»

«Ну, так. Когда очень злой, хожу в зал, колочу грушу»

«Это хорошо, форму надо держать»

Дед спросил:

«Как баян?»

«Почти не играю. Он там не в моде»

«Это ты зря. Музыка всегда в моде»

«То музыка, а то баян…»

Мать спросила:

«Как твое здоровье, сынок?»

«Всё хорошо, мам, всё хорошо, здоров»

Бабушка спросила:

«А ты, Мишенька, надолго к нам?»

«На два месяца, бабуля!»

«А, ну это хорошо!»

Сестра Зоя сказала, понизив голос:

«Соня хочет тебе сына показать»

«Она все там же, с родителями?»

«Да, каникулы у нее. Позвони ей, договорись»

И громко, для всех:

«Мишка твой, ну такой разбойник!»

Все только этого и ждали:

«Ох, разбойник! Ах, разбойник! Ух, разбойник! Эх, разбойник!»

Дед сказал:

«Вот не думал, что до правнука доживу!»

Бабушка:

«Настоящий ангелочек!»

Мать:

«А уж такой сообразительный! Весь в тебя! Помнишь, как ты себя в детсад определил?»

Отец:

«Купили ему с матерью железную дорогу. Пусть привыкает»

Тут уж не вытерпел я:

«А я ведь тоже сначала хотел купить железную дорогу, а потом купил радиоуправляемый танк!»

На следующий день я выбрал время поближе к обеду и позвонил Соньке:

«Здравствуй, это я»

«Здравствуй»

«Я могу посмотреть на сына?»

«Конечно»

«Когда?»

«Да хоть сейчас»

«Вы будете одни?»

«Да. Родители будут не скоро»

«Тогда я приду через полчаса»

«Хорошо, ждем»

Через полчаса я поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открылась, на пороге с бледно-розовым от волнения лицом стояла Сонька. Господи, ну почему, почему природа не метит изменщиц какой-нибудь краской, знаком, перекошенным ртом, нервным тиком, родимым пятном или, на худой конец, лилией на плече?! Она стала еще стройнее, еще краше. Я представил ее женой себя прежнего – бесконечно далекого и безмерно влюбленного, и позавидовал.