Грани реальности

Я оделся.

Вышел. Фонарь в руке. Снег падал всё гуще, но следы были свежими — края не осыпались, внутри — тёмные, мокрые. Они уходили в лес. Я пошёл за ними.

Яблони. Сарай. Третий ряд. Лес. Ели, которые стоят плотно, как забор. Между ними — тропа, которую летом не заметишь. Сейчас она была белой, ровной, за исключением двух чёрных линий, которые уходили вглубь.

Я шёл минут двадцать.

Или час. Время в лесу другое. Тихое. Вязкое. Снег падал сквозь ветки, и свет фонаря делал его золотым, как пыль.

Тропа кончилась у поляны.

Не большой. Размером с мой участок. Ровной. Белой. Без деревьев. Без кустов. Только снег. И посередине — яма.

Не глубокая. Метр в диаметре. Снег в ней был тёмным. Не грязным — тёмным. Как будто кто-то копал, достал оттуда что-то, и закопал обратно.

Я подошёл к краю.

В яме лежала вещь.

Маленькая. Квадратная. Завёрнутая в ткань, которую я узнал. Мою. Из моего шкафа. Из дачи. Плед, который я оставил здесь осенью.

Я не копал эту яму.

Я не закапывал плед.

Я не знаю, что лежит внутри.

Но я знаю, что завтра я должен вернуться с лопатой.

Или уехать. Пока могу.

Ипотека

Всё началось с ипотеки.

Я подписывал договор в банке, пил кофе из автомата — дешёвый, кислый, но тогда он казался терпимым. Девушка за стойкой улыбалась так солнечно, что я не мог предположить подвоха. «Ничего страшного, — сказала она, даже наклонив голову к плечу. — Обычное страхование. Все так оформляют». Я кивнул. Мне было тридцать два, я только что женился, мы с женой искали однушку на окраине. Я хотел побыстрее убрать это «только своё жильё» из головы. Поэтому не читал мелкий шрифт.

Пункт 14.3: «В случае невозможности погашения кредита банк имеет право изъять залоговое имущество, включая биоматериалы, перечисленные в приложении Б».

Я даже не открыл приложение Б. Кто вообще их открывает, честно?

Первое изъятие через два года. Я просрочил три платежа — сначала просто забыл, потом заболела мама, потом потерял подработку. Пришло уведомление на почту: «Вам назначена процедура забора. Явка обязательна». Я тогда ещё смеялся. Думал: квартиру? Машину? Ту самую машину, которой, по сути, и нет.

В кабинете было пугающе чисто. Белые стены, запах озона, кушетка, врач в весёленьких перчатках цвета лайма. «Расслабьтесь, — сказал он. — Локальная анестезия, полчаса, и свободны». Я спросил: что забираете? Он удивился так искренне, будто я спросил цвет неба. «Вы не читали? Почка. Левая. Согласно графику погашения. Приложение Б, таблица 3».

Я не кричал. Я просто замолчал. Долго. А потом подумал — ну, почка. Люди живут с одной. Может, это даже похудею. Я держался за этот жалкий самообман всю дорогу до операционной.

Через месяц я уже не мог работать физически. Грузчиком — нет, даже полы мыть стало трудно. Спина болела так, что я просыпался по ночам от собственного хрипа. Меня уволили. По собственному желанию, разумеется, чтобы не портить им отчётность. Платежи встали колом. Банк прислал новый график: теперь я должен больше. Проценты набежали, пока я лежал в больнице на больничном, который никто не оплачивал.

Через полгода — вторая операция. Доля печени. Врач сказал, что регенерирует, мол, отрастёт, не переживайте. У него даже голос был добрый. Я лежал на том же столе и почему-то вспомнил, как в детстве мама говорила: «Сынок, зубы новые вырастут, а старых уже не вернуть». Вот и печень — вернётся. А то, что два месяца я не мог есть ничего, кроме бульона, и смотрел на собственный живот с красной полосой шва, — это мелочи. Банк сказал, что проценты, увы, не регенерируют. Они растут быстрее, чем моя печень.

Я перестал выходить на улицу. Сначала стеснялся шрамов. Потом просто не хотел видеть людей. Друзья звонили — я сбрасывал. Что я им скажу? «У меня забрали почку за ипотеку»? Они сначала не поверят, потом посмеются, потом испугаются и перестанут звонить сами. Именно так и вышло.

Жена ушла после первой операции. Собрала чемодан вечером, пока я спал на диване с дренажом. Оставила записку на холодильнике: «Я не подписываюсь под этим». Под чем — под моей глупостью? Под банком? Под моей общей усталостью? Она не объяснила. Я не перезванивал. Не видел смысла.

Через год — третья. Роговица глаза. Правого. Мне сказали в отделении: «Лазерная коррекция наоборот, ничего страшного». Я тогда уже перестал верить фразе «ничего страшного». Она стала тускнеть в моём правом глазу, как пелена. Теперь я смотрю на мир левым — единственным живым, и тот вечно слезится от напряжения.

Банк прислал письмо: «В связи с частичной утратой трудоспособности ваша процентная ставка пересмотрена в сторону увеличения». Я позвонил в службу поддержки. Девушка представилась Анной, её голос был таким тёплым, как у той, первой, за стойкой. «Это стандартная практика, вы же понимаете, риск вырос. Банк несёт потери из-за вашего состояния». Я спросил: «А я не несу?» Она вежливо попросила не переходить на личности.

Я понял.

Теперь я сплю на кушетке в съёмной комнате — бывшей кладовке с окном под потолком. На столе — стопка неоплаченных квитанций и письмо. Последнее. Я перечитываю его каждую ночь, вожу пальцем по строчкам, пока не сотру краску.

«Следующий платёж — 30 апреля. В случае его отсутствия будет произведено изъятие: сердце».

Сегодня — 28 апреля.

Я смотрел в зеркало, но правым глазом уже не вижу своего отражения. Левым вижу: седой мужчина, тридцать семь лет, шрам на боку (почка), шрам на животе (печень), стеклянный глаз, который не моргает и вечно смотрит куда-то в сторону. И ещё этот тик. Когда я волнуюсь, у меня дёргается уголок рта. Сейчас дёргается так, что я еле выговариваю слова вслух. Но рядом никого, чтобы слышать.

Я ещё жив. Но на сколько? Сердце — это не почка, не доля печени, не роговица. Это конец. Я искал в интернете: «можно ли жить без сердца». Нашёл только статьи про искусственные насосы, про трансплантации. А про изъятие по договору — ни одного результата. Потому что никто не дожил до статьи.

Можно сбежать. Но в договоре пункт 19.2: «В случае уклонения клиента от процедуры банк имеет право инициировать принудительное изъятие с привлечением третьих лиц».

Третьи лица — это люди с пейджерами. Я видел их в подъезде в прошлую среду. Двое, в кожаных куртках, не скрываются. Один жевал бутерброд. На меня даже не посмотрел. Им не надо смотреть. Им просто дождаться.

Я сижу на кушетке. В руке — письмо. За окном — обычный предпраздничный день. Люди идут в кафе, смеются, покупают кофе за двести рублей теми самыми руками, которые потом подпишут такой же договор, даже не прочитав приложение Б. Они не знают, что у них внутри — всего лишь отсрочка. До первого просроченного платежа. До первой болезни. До первого пункта 14.3.

Не знаю, что будет после 30 апреля. Не знаю, выживают ли после изъятия сердца. Не знаю, есть ли там, в приложении Б, пункт про душу. Наверное, нет. Душа — неликвид.

Я посмотрел на часы. До тридцатого апреля оставалось сорок восемь часов. Я положил письмо на стол, рядом с пустым стаканом. В тишине комнаты было слышно только одно: глухой, ритмичный стук в груди. Чужой стук. Я прикрыл глаза и стал считать удары, пытаясь понять, сколько их ещё осталось.

Часы судного дня

Часы не стреляли. Они просто щёлкнули.

Как старый будильник, у которого закончилась заводная пружина. Я смотрел трансляцию. Двенадцать человек в строгих костюмах стояли у стеклянного колпака. Минутная стрелка, та самая, что двигалась назад и вперёд почти восемьдесят лет, дрогнула. И коснулась двенадцати.

В студии не зазвучали сирены. Ведущий не уронил микрофон. Он просто снял очки. Протёр линзы платком. И посмотрел в камеру, как человек, который долго ждал дождя и наконец почувствовал первые капли на лице.

«Полночь», — сказал он. Не громко. Не трагично. Как констатируют погоду.

Я вышел на балкон.

Город дышал. Машины ехали. Сосед курил на лестничной клетке, стуча зажигалкой. Никто не знал. Или все знали, но решили не бежать. Мы годами учились бояться взрыва. Но никто не учил нас тишине после щелчка.

Я вспомнил архивные плёнки. 1947 год. Семь минут до черты. Потом пять. Потом три. Потом полторы. Мы двигали стрелку, как дети играют с механизмами, думая, что время можно повернуть назад. Оно не поворачивается. Оно только идёт. В одну сторону. К 00:00.

На экране начали меняться сводки. Не про ракеты. Не про погоду. Про социальные сети. Про воду. Реклама.

Свет в квартале напротив мигнул. Один раз. Потом погас. Потом включился. Но уже другим. Более жёлтым. Более уставшим.

Я не стал собирать рюкзак.

Не стал звонить родителям. Я сел на табурет у окна. Посмотрел на свои руки. На линии на ладонях. На стрелки наручных часов. Они шли. Но уже не имели значения. Время перестало быть отсчётом. Стало состоянием. Как воздух в комнате, который ты перестаёшь замечать, пока его не станет не хватать.

На балконе похолодало.

Не от ветра. От чего-то другого. От понимания, что завтра не будет таким же, как вчера. Что завтра вообще не будет. Или будет, но не для нас.

Я закрыл ноутбук. Экран погас. В отражении чёрного стекла я увидел своё лицо. Спокойное. Как у тех, кто наконец перестал ждать удара.

Мы не умерли сегодня. Мы просто дошли до черты. И шагнули через неё. В тишине. Без сирен. Без прощаний.

Дрейф

Полёт проходил нормально.

Сто двадцать три дня без инцидентов. Мы проходили мимо пояса астероидов, и радар молчал. Потом мимо второго — и снова молчал. Командир Волков шутил, что космос нас любит. Я верил ему. Мы все верили.

Я работал в отсеке жизнеобеспечения, когда случилось.

Не грохота. Не вспышки. Просто тихий звук — «цок» — как когда кто-то стучит ногтем по баку. Я поднял голову. На стене, в метре от моего лица, торчал осколок размером с нож.

Не метеорит. Не астероид. Осколок. Ровный. Чёрный. С гладкими гранями, как будто его отполировали.

Я нажал тревогу.

Сирена не сработала. Я понял, что сработала она, но я её не услышал — потому что в отсеке уже не было воздуха. Шумоизоляция скафандра глушила всё, кроме моего дыхания.

Я посмотрел на датчик.

Давление падает. Медленно. Неуверенно. Как будто корабль не хотел признавать, что умирает.

Я вышел в коридор.

Волков летел навстречу, цепляясь за поручни. Лицо за стеклом шлема было спокойным. Слишком спокойным. Он показал мне планшет. Цифры. Отсек за отсеком теряли герметичность. Один. Три. Семь. Двенадцать.

«Собираемся в шлюзовом модуле», — сказал он по рации. Голос был ровным, как у диспетчера в аэропорту.

Мы собрались вдвоём.

Потом пришла Смирнова. Потом Орлов. Четверо из шести. Кузнецов и Лебедев остались в отсеке двигателей. Радио молчало. Мы не стали проверять.

Волков открыл шлюз.

Мы выплыли наружу. Не торопясь. Каждый толчок — расчёт. Каждый разворот — контроль. Мы тренировались годами для этого. Но тренировки не готовили к тому, что ты увидишь свой корабль извне.

Он ломался.

Не взрывался. Не горел. Просто ломался. Как старая кость, по которой прошлась трещина. Отсек жизнеобеспечения, где я стоял минуту назад, отошёл от корпуса на метр. Не оторвался — отошёл. Словно решил пожить отдельно. От него тянулись трубки и провода, как жилы из вырванного зуба.

Мы смотрели.

Никто не кричал. В космосе это бессмысленно. Никто не паниковал. Паника требует воздуха, а его не хватало даже для того, чтобы говорить лишнее.

Волков проверил баллоны.

Он не сказал цифры. Просто показал три пальца. Три часа. Может, чуть больше. Может, чуть меньше. Скафандры не рассчитаны на дрейф в открытом космосе.

Мы связались тросами.

Не для безопасности. Просто чтобы не потерять друг друга. Чтобы умереть рядом, а не в одиночестве, разнесённые инерцией.

Смирнова указала на Землю.

Она была там. Голубая. С белыми облаками. Слишком далеко. Слишком живой. Мы смотрели на неё, как смотрят на фотографию дома, который уже не существует.

Орлов достал камеру.

Не для записи. Просто чтобы сфотографировать корабль. Последний раз. Он нажал кнопку. Вспышка отразилась от осколка, который всё это начал. Чёрный. Ровный. С гладкими гранями.

Он всё ещё торчал из обшивки.

Я подумал: а что, если он не попал в нас? Что, если мы попали в него?

Но не сказал вслух. Время для вопросов кончилось.

Мы дрейфовали.

Четверо. Связанные тросами. Смотрящие на обломки корабля, который был нашим домом сто двадцать три дня. На планету, которая не знает, что мы умираем. На баллоны, которые показывали цифры, которые не хотелось видеть.

Волков сказал что-то по рации. Я не расслышал. Смирнова кивнула. Орлов закрыл глаза.

Я смотрел на Землю.

Она кружилась. Медленно. Красиво. Как карусель, на которую ты больше не сядешь.

Я проверил свой баллон.

Два часа.

Может, меньше.

Я не испугался. Страх тоже нуждается в воздухе. А я экономил каждый вдох.

Мы летели дальше. От корабля. От Земли. От всего.

Связанные тросами.

Считающие минуты.

Смотрящие на голубой шар, который когда-то был домом.

Сны хищника

Я не помню саванну.

Не потому что забыл. Потому что никогда не видел. Родился здесь, за стеклом, в вольере, который пахнет хлоркой и старым мясом. Моя мать была оттуда. Она помнила. Но она умерла, когда мне было два года. Не от болезни. От тишины. Врачи сказали — сердце. Я думаю — она просто перестала дышать, потому что воздух здесь не тот.

Я знаю о саванне из снов.

Они приходят ночью, когда гаснут фонари вольера и остаётся только красный свет ламп безопасности. Я ложусь на бетон, который днём нагревается солнцем, и закрываю глаза. И тогда я бегу. Не по бетону. По земле, которая даёт под лапами. По траве, которая пахнет жаром и дождём. Я не знаю, как на вкус эта трава. Но во сне я её чувствую. Сухую. Жёсткую. Настоящую.

Днём я смотрю на посетителей.

Они стоят по другую сторону стекла и тянут руки. Дети плачут. Взрослые фотографируют. Вспышки. Звук затвора. Иногда кто-то стучит в стекло. Я не отвечаю. Я знаю, что стекло толстое. Они знают. Но они всё равно стучат. Как будто хотят убедиться, что я настоящий.

Я слышу их голоса.

«Бедный», — говорит женщина в шляпе. — «В дикой природе его бы уже убили».

«Или браконьеры», — говорит мужчина рядом. — «В Африке их отравляют. Ради костей. Ради амулетов».

«Здесь хотя бы жив», — говорит женщина.

Я смотрю на них. Они смотрят на меня. Между нами — стекло, которое не пропускает запахи. Они не знают, как я пахну. Я не знаю, как они.

Иногда я думаю: кто из нас в клетке?

Они приходят, когда хотят. Уходят, когда устают. Едят, когда голодны. Спят, когда сонный. А я — я жду. Когда откроют дверь. Когда бросят мясо. Когда включат свет. Когда выключат.

Я не выбираю.

Но я и не умираю от яда. Не гнию от пули. Не умираю от жажды, когда засуха выжигает реки. Я слышал рассказы. От старого льва во втором вольере. Он помнил. Он говорил ночами, когда смотрители уходили, и мы оставались одни.

«Там», — говорил он, — «трава жёлтая. Небо — большое. Оно не заканчивается за стеной. Оно идёт до самой земли. И ветер. Ветер несёт запахи. Антилоп. Дождя. Пожара. Ты знаешь, что происходит за тридцать миль, просто нюхая воздух».

Я слушал. Не понимал. Тридцать миль — это сколько? Я не знаю. Мой вольер — тридцать метров. Я знаю каждый камень. Каждую трещину в бетоне. Каждое место, где мясо падает чаще всего.

«А браконьеры?» — спрашивал я.

Старый лев молчал. Потом говорил тихо. Как будто боялся, что услышат.

«Они приходят ночью. Не слышишь. Не чувствуешь. Просто — удар. И всё. Трава пахнет кровью. Твоя кровь. Ты лежишь, смотришь на то самое большое небо, и небо не помогает».

Я не знал, что ответить.

«Здесь лучше», — сказал я однажды.

Старый лев посмотрел на меня. Долго. Его глаза были мутные. От возраста. От лекарств, которые добавляли в мясо.

«Ты не знаешь», — сказал он. — «Ты не можешь знать. Ты никогда не стоял на краю высокой травы и не чувствовал, что мир — твой. Что ты — его часть. А не экспонат».

Он умер через месяц.

Я остался один.

Теперь во втором вольере живёт молодая львица. Она родилась здесь. Она не снит о саванне. Она снит о ведре с мясом. Она — счастливая. Я смотрю на неё и думаю: может, правда счастье — не знать?

Но ночью я всё равно бегу во сне.

По траве, которую не чувствую. Под небом, которое не видел. От ветра, которого нет за стеклом.

Иногда я просыпаюсь от того, что бьюсь головой о стену. Не сильно. Просто поднимаюсь, иду к краю вольера, и стою. Смотрю на решётку. На замок. На дверь, которая открывается только утром.

Я знаю, что за ней — коридор. Потом — ещё дверь. Потом — улица. Потом — город. Потом — море. Потом — континент, который я никогда не увижу.

Я не рычу. Не царапаю стены. Это бессмысленно. Я просто стою и смотрю. Пока не наступит утро. Пока не придут смотрители. Пока не бросят мясо.

Сегодня ко мне подошёл ребёнок.

Маленький. С кривыми очками. Он прижался лбом к стеклу и смотрел так близко, что я видел его поры. Его глаза были большие. Не испуганные. Грустные.

«Ты скучаешь?» — спросил он.

Я не ответил. Не могу. У меня нет голоса, который он понял бы. Только рык. Только дыхание.

«Я тоже», — сказал он. — «Меня тоже не спрашивают. Куда идти. Что есть. Когда спать».

Он отошёл от стекла. Мама взяла его за руку. Он обернулся. Посмотрел на меня ещё раз.

«Пока», — сказал он.

Я смотрел ему вслед. Долго после того, как он исчез за поворотом.

И я подумал: может, мы похожи. Он — в своей клетке. Я — в своей. Он не выбирает школу. Я не выбираю саванну. Он ждёт выходных. Я жду мяса.

Но он уйдёт домой. А я останусь.

Фонари в вольере погасли, оставив только тусклый красный свет лампы безопасности. Я лёг на бетон, прижался щекой к холодному полу и позволил бетону исчезнуть. Под лапами снова появилась сухая, горячая трава. И я побежал.

Стыковка

БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ. КОРАБЛЬ «РАЗВЕДЧИК 2306».

КАПИТАН АНДРЕЙ ВОЛКОВ.

ЦИКЛ 187. Прошли 250 световых лет. Криокамеры работают на 60% сон в них не стабильный. Команда устала. Компрессоры стравливают хладагент — смесь жидкого азота и гелия. Запасов осталось на 6 циклов. Мы просыпаемся не по графику — от перепадов давления, от микротрещин в изоляции. График сбился.

ЦИКЛ 190. Еда на исходе. Сублимированные рационы, рассчитанные на 7300 килокалорий в день на экипаж, мы растягиваеи как можем. Сейчас наш рацион — 1800 ккал. Вода — фильтры забиваются. Запасных нет. Месяца два, если ничего не изменится. Мы чиним корабль тем, что снимаем с неработающих узлов. Один гироскоп на три оси. Один спектрометр на весь мостик.

ЦИКЛ 192. Поймали сигнал. Период 11,7 секунды. Двоичный код. Расшифровали: «Следуйте на сигнал. Борт готов принять вас ». Координаты в двух неделях лёта. Меняю курс.

ЦИКЛ 199. Объект наблюдаю без приборов. Диаметр 40 км. Спектр тёмный, не камень, не лёд. Отправили запрос. Ответ: «Следуйте на сигнал». Откуда они знают?

ЦИКЛ 200. Задержка ответа сокращается быстрее, чем расстояние. Объект движется к нам. Радар показывает дистанцию 0,08 светодня. Не меняется двое суток. Мы не приближаемся.

ЦИКЛ 201. Спросил: «Кто вы?» Ответ через час (должно быть через 4). Текст: «Друзья. Следуйте на сигнал». Экипажу нервничает. но выбора нет

ЦИКЛ 203. Воды осталось на 40 циклов. Топлива на разворот нет. Идём только вперёд. Сигнал чёткий. Задержка сокращается. Через 14 часов станет нулевой. Дистанция всё та же.

ЦИКЛ 204. Задержка — 12 минут. Объект разворачивается. Поверхность гладкая, отражает звезды как глаз. Сигнал слышу четко Экипаж надевпет скафандры. Задержка — 3 минуты. Сигнал непрерывный.

ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ. Заходим на стыковку. Выбора нет. Журнал закрываю. Следующая запись - после стыковки. Конец записи.

Остаток

Первую конечность я потерял в третий день.

Не сразу понял. Граната упала в траншею, я оттолкнул Козлова, и что-то ушло вниз. Не больно. Просто ушло. Я посмотрел — левая рука заканчивалась локтем. Кость торчала белой, как мел. Я закричал не от боли. От невозможности.

М