Пиво, сигареты и труп в ванной

— Дим, — сказал Лом-Эли рядом. — Спи. Мы разбудим.

— А если не разбудите?

— Разбудим. Ты нам нужен живой.

— И с печеньем?

— И с печеньем.

Я закрыл глаза. Машина покачивалась на ухабах, и это укачивало, как в детстве. За окном шуршал ветер. Где-то далеко лаяла собака. Или не лаяла, а выла. Или это мне уже мерещилось.

— Глеб, — пробормотал я, проваливаясь в сон. — А вы... вы правда сможете меня защитить?

Тишина. Потом голос Глеба, спокойный, твёрдый:

— Сможем. Мы уже защитили. Ты жив, они мертвы. Это первый шаг.

— А второй?

— Второй — научишься защищать себя сам.

— А третий?

— Третий — поймёшь, зачем ты здесь. На самом деле. Не потому, что мы заставили, а потому что сам решишь.

— А вы? — спросил я, уже едва ворочая языком. — Вы зачем здесь? Вы же верили Фабрике. Потом разуверились. Теперь вот... Ловцы. Зачем вам всё это?

Глеб молчал долго. Я уже думал, что он не ответит. Но потом услышал:

— Затем, что когда видишь, как душа кричит без звука, понимаешь: либо ты что-то делаешь, либо ты — часть этого крика. Я не хочу быть частью крика. И Дед не хочет.

— А Лом-Эли? — прошептал я.

— Лом-Эли просто любит бить фабрикантов кувалдой. У каждого свой путь.

Лом-Эли хмыкнул. Дед крякнул.

— А ты, Дим, — сказал Дед. — Ты просто спи. Потому что завтра начнётся самое интересное.

— Что? — спросил я, проваливаясь в темноту.

— Учиться входить в Забвение, — голос Деда звучал всё дальше, как сквозь воду. — Встретишься с теми, кого мы там оставили. Может, даже с тем призраком, которого я отпустил. Если он ещё не ушёл совсем.

Я хотел спросить, как его зовут. Того призрака. Но язык уже не слушался. Последняя мысль, ускользающая, как дым: «Серёга. Как же тебя звали? Или я тебя выдумал?»

А потом — ничего. Только темнота, мягкая, как вата, и где-то далеко — тихий собачий вой.

Или не вой. Может, ветер.

В любом случае, мне было уже всё равно.

Глава 21

Глава 21.

11 августа 2025. Просыпаться в чужой постели, в одежде, пропитанной чужой кровью, и слышать за окном не сирены, а птиц — это такой уровень абсурда, что даже мой мозг, привыкший к пиздецу, подвис.

Сознание возвращалось медленно, как выздоровление после многодневного запоя. Сначала — ощущение. Мягкое. Тёплое. Я лежал на чём-то, что определённо не было моим продавленным диваном, где пружины впиваются в позвоночник ещё до того, как ты ляжешь. Это была настоящая кровать. С нормальным матрасом. С подушкой, которая не пахнет потом и старыми окурками.

Я открыл глаза.

Потолок был деревянным. Не бетонная плита с трещиной, а аккуратные, чуть потемневшие от времени доски. Где-то над головой гудел вентилятор — медленно, лениво, разгоняя тёплый воздух. Солнечные зайчики прыгали по стенам, отражаясь от воды за окном.

Я приподнялся на локтях. Комната была небольшой, но уютной. Деревянные стены, застеленные циновками. Шкаф из неструганых досок. Стол, на котором стояла кружка с водой и тарелка с несколькими кусками хлеба, прикрытыми полотенцем. На полу — домотканый половик, такой мягкий, что казалось, будто ступаешь по облаку.

И везде — запах дерева, реки и чего-то жареного. Боже, я чувствовал запах жареного. Настоящей еды.

Я посмотрел на себя. Серый пиджак «Фабрики» был измазан кровью. Засохшей, бурой, въевшейся в ткань. На рукавах — тёмные пятна, на груди — россыпь брызг. Таких же, как на голове Виктора.

— Блядь, — выдохнул я. — Я в этом спал.

Память подкинула картинку: гараж, кувалда, Лом-Эли, Виктор без лица. Меня передёрнуло. Но странное дело — рядом с тошнотой пришло и другое чувство. Какое-то… спокойствие. Будто всё, что случилось, осталось там, в промзоне. А здесь — другой мир. Мир, где пахнет едой и деревянные стены.

Я встал. Ноги слушались, голова не болела. Я даже потянулся, хрустнув позвоночником, и удивился, что рёбра целы. Вчера меня чуть не раздавил грузовик, а сегодня я чувствую себя лучше, чем после обычной пятницы.

Кровь на пиджаке, конечно, смотрелась эффектно. Как будто я только что с модной фотосессии в стиле «киберпанк-убийца». Я попытался оттереть пятна влажной тряпкой, которую нашёл на столе, но они только размазались. Плюнул.

— Похуй, — сказал я вслух. — Это теперь моя униформа.

Я сунул ноги в кеды, которые кто-то заботливо поставил у двери, и вышел.

Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Воздух был чистым, как в детстве, когда я ещё выезжал с родителями на дачу. Пахло рекой, нагретой сосной и... жареной картошкой. Где-то жарили картошку. С луком.

Я открыл глаза и замер.

Лагерь раскинулся на берегу реки. Широкой, спокойной, с водой, которая блестела на солнце, как жидкое золото. Вдалеке виднелся противоположный берег — лес, уходящий к горизонту. Прямо передо мной, метрах в двадцати, была пристань — деревянный настил на сваях, сколоченный на совесть, но уже потемневший от воды и времени. У пристани покачивалась на волнах старая моторная лодка, облезлая, но явно на ходу. Рядом валялись вёсла и перевёрнутое пластиковое каноэ.

Домики стояли полукругом, обращённые фасадами к реке. Их было штук десять-двенадцать. Все одинаковые: деревянные, с покатыми крышами, с маленькими верандами, на которых стояли плетёные кресла и столики. Между домиками — тропинки, посыпанные опилками. В центре стояла большая беседка с длинным столом и скамьями. Рядом с ней был мангал, из которого всё ещё тянулся дымок. И везде — люди.

Они сидели на лавочках, ходили по тропинкам, курили, болтали. Кто-то в одних трусах грелся на солнце, кто-то чистил рыбу на пристани, кто-то просто сидел с книжкой. Обычная база отдыха. Никаких автоматов, никакой военной выправки. Просто люди, которые приехали на выходные, чтобы забыть о делах.

Я стоял и пялился на это, чувствуя себя героем фильма, которого случайно закинули в чужую реальность. Вчера — кувалда, трупы, допросы. Сегодня — идиллия. Мозг отказывался синхронизировать эти две картинки.

— О, проснулся!

Голос раздался сбоку. Я обернулся. Ко мне шёл Панчер. Вчерашний панк в косухе, с серьгой в ухе, сейчас был в растянутой майке с черепом, шортах и резиновых шлёпанцах. Косуха, видимо, осталась в гараже. Монтировки при нём не было, зато в руке он держал две пачки сигарет.

— Здарова, — сказал он, протягивая одну пачку. — «Винстон». Твои.

Я взял пачку. Синяя, классика.

— Спасибо, — сказал я. — А…?

— Печенье на столе, в беседке, — Панчер кивнул в сторону центра. — Но торопись. Борода уже начал его разбирать. Сказал, что оно «для нервных», а сам полпачки сожрал.

Я хотел спросить, почему Борода нервный, но решил, что сейчас не время. Панчер хлопнул меня по плечу, чуть не сбив с ног, и пошёл дальше, что-то напевая себе под нос.

Я остался стоять посреди тропинки, сжимая в руке «Винстон». Первая мысль была — закурить. Но я решил сначала осмотреться. В конце концов, я здесь первый раз. И, кажется, надолго.

Я двинулся вдоль домиков, стараясь не пялиться слишком откровенно, но это было сложно. Лагерь выглядел как картинка из журнала «Загородная жизнь». У каждого домика была своя небольшая веранда, на некоторых висели связки трав, сушёная рыба, старая сеть. На одной из веранд я заметил гитару, прислонённую к стене. На другой увидел несколько пар резиновых сапог, выстроенных по росту.

Тропинки вились между домиками, и я брёл по ним, как муравей, который случайно попал в муравейник и теперь пытается понять, где тут столовая. Вокруг кипела жизнь, но какая-то... мирная. Не суетливая.

Вот из одного домика вышел мужик в семейных трусах и майке-алкоголичке, с чашкой кофе в руке. Он зевнул, сел в кресло-качалку и уставился на реку. Вот две женщины средних лет сидели на лавочке и о чём-то тихо говорили, время от времени смеясь. Одна из них — с короткой стрижкой и родинкой над губой — вязала что-то неопределённое, вторая — полноватая, с пучком на макушке — чистила яблоко ножом, нарезая его тонкими дольками.

— Привет, — сказала та, что с яблоком, когда я проходил мимо. — Выспался?

— Ага, — кивнул я, чувствуя себя неловко. — Спасибо.

— Кровь с пиджака не отстираешь, — заметила вязальщица, не поднимая глаз. — Я пробовала. Кровь же она как масло. Въедается.

Я сглотнул.

— Ладно, — сказала вязальщица. — Бывает. Не парься. Вон, у Лом-Эли вонь от телогрейки уже такая, что её даже в реке не отстирать, а ничего, живёт, хоть и вонючий.

— Я, между прочим, всё слышу, — донеслось с другого конца лагеря. Лом-Эли стоял у пристани, закатав штанины, и полоскал в воде какую-то тряпку. — Пару раз в неделю стираю, слегка помогает.

— Пару раз в неделю — это хрень, — крикнула вязальщица. — Это гигиеническая процедура.

— А вот и гигиеническая, — согласился Лом-Эли. — Но я всё равно не воняю, как ты после своих тренировок.

— У меня пот чистый! — возмутилась вязальщица.

— Пот не бывает чистым, Катюх! — крикнул кто-то из дальнего домика. — Пот — это отходы организма!

— А ты вообще молчи, Юра! — ответила Катюха. — Ты вчера три банки тушёнки сожрал, у тебя пот будет с мясным вкусом!

Разговор перерос в лёгкую перепалку, которая, судя по всему, была здесь обычным делом. Никто не обижался, все улыбались. Я пошёл дальше, чувствуя, как напряжение в плечах потихоньку отпускает.

Я свернул к пристани, чтобы посмотреть на реку. Дон — или это был не Дон? — тек медленно, величественно. Вода казалась тёмной, почти чёрной, но у берега просвечивала до дна. На дне — камни, покрытые тиной, и редкие стайки мальков.

У пристани на перевёрнутой лодке сидел Немой. Тот самый огромный молчун. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на воду. Рядом с ним лежала удочка — самая простая, из тех, что продают на рынке за двести рублей.

— Здорово, — сказал я, не зная, как к нему обращаться.

Немой медленно повернул голову. Его тёмные глаза были спокойными.

— Рыба клюёт?

Молчание.

— А ты вообще меня понимаешь?

Немой молча кивнул.

Я хмыкнул. Немой посмотрел на меня, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то вроде усмешки.

Интересно, это фишка или дефект его. Но уточнять я не стал. Он отвернулся к воде. Я понял, что разговор окончен, и пошёл дальше.

Обойдя пристань, я вышел к беседке. Она была большой, с деревянным полом, сколоченным из широких досок, и крышей из тёмного шифера. Внутри стоял длинный стол, на котором вперемешку лежали остатки завтрака: тарелки с хлебом, миска с огурцами, банка с вареньем, пара кружек. И посреди всего этого — жестяная коробка из-под печенья.

Коробка была открыта. Я заглянул внутрь. Печенья оставалось штук пять. Шоколадные, с кусочками шоколада. Те самые.

— Тут почти всё общее, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. На скамье, прислонившись к столбу, сидел Борода. Вчерашний бродяга сейчас был в простой серой футболке и трениках, с большой кружкой чая в руках. Борода его была расчёсана и даже слегка подстрижена, а в глазах не было вчерашней злобы. Только лень.

— Борода, — сказал я. — Ты сожрал моё печенье.

— Общее, — он кивнул на коробку. — Тем более еще пять штук осталось. Деликатно так оставил.

— А было больше.

— Было, — согласился Борода. — Но я же не один жрал. Панчер пару утащил, Лом-Эли один взял, Немой вообще молча три штуки сожрал. Я ему говорю: «Ты хоть спроси», а он смотрит и молчит. Как с ним спорить?

Я взял печенье, откусил. Оно было таким же вкусным, как у Фабрики. Или даже вкуснее — после вчерашнего любая еда казалась божественной.

— Слушай, — сказал я, жуя. — А сколько вас тут вообще?

— В лагере? — Борода задумался. — Сейчас... шестнадцать. Кого-то нет — чем-то заняты, кто-то спит. Но вообще шестнадцать. Плюс ты — семнадцатый.

— Шестнадцать человек? — я оглядел лагерь. — И все Ловцы?

— Ага. Кто больше, кто меньше. Но все свои. — Он отхлебнул чай. — Ты пока осмотрись, привыкни. К обеду соберёмся, познакомишься со всеми.

Я кивнул и вышел из беседки, прихватив коробку с печеньем. Решил прогуляться по лагерю, пока есть время.

Лагерь жил своей размеренной жизнью. Я шёл по тропинке между домиками и слышал обрывки разговоров. Они были настолько обыденными, что у меня создавалось ощущение, будто я случайно забрёл в чужой отпуск.

У одного из домиков двое парней — один в очках и с планшетом, второй спортивного вида, с короткой стрижкой — спорили о фильмах.

— Слушай, — говорил спортивный, — «Криминальное чтиво» — это, конечно, классика, но «Бешеные псы» лучше.

— Да ты с ума сошёл! — возмущался очкарик. — «Бешеные псы» — это проба пера, сырой материал. А «Криминальное чтиво» — это уже чистый бриллиант.

— Сцена с ухом в «Бешеных псах» перебивает всё «Криминальное чтиво» вместе взятое!

— Ты просто любишь жестокость, а я люблю диалоги.

— А «Убить Билла»? — вступил в разговор проходивший мимо Панчер. — Там тоже диалоги неплохие.

— Там вообще другое, — отмахнулся очкарик. — «Убить Билла» — это чисто стиль.

— А мне больше нравится «Джанго», — сказал кто-то из-за угла.

— А вот «Джанго» — это уже старость, — авторитетно заявил очкарик. — Там Тарантино начал повторяться.

Я прошёл мимо, улыбнувшись. Спор о Тарантино на базе Ловцов — это было так неожиданно, что я даже забыл о крови на пиджаке.

Дальше, у мангала, сидели двое: невысокий плотный мужик с круглым лицом (я видел его вчера) и девушка с короткой стрижкой, которая тоже была в гараже. Они резали овощи в большую миску.

— Я говорю, лук надо крупно резать, — говорил мужик. — Чтобы чувствовался.

— А я говорю, мелко, — возражала девушка. — Тогда он равномерно распределяется.

— Равномерно — это для супа. А для шашлыка нужно, чтобы куски были.

— Для шашлыка нужен хороший шашлык, а не лук.

— А хороший шашлык без лука не бывает!

— А хороший лук без шашлыка — это просто лук.

Они переглянулись и засмеялись. Мужик протянул ей помидор.

— На, порежь. Крупно.

— Крупно, так крупно, — девушка взяла нож.

Я пошёл дальше, чувствуя, как где-то внутри оттаивает что-то, что было сковано страхом и усталостью.

У реки, на лавочке, сидели две женщины. Одну я уже видел — вязальщица Катя. Вторая была моложе, лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост. Она что-то читала с планшета, иногда комментируя вслух.

— Слушай, Кать, — сказала она. — Вот тут пишут, что если каждый день есть гречку, то можно похудеть.

— Глупости, — отрезала Катя, не отрываясь от вязания. — От гречки только худеют, если её вообще не есть. А если есть, то толстеют. Я вот на прошлой неделе гречку ела — и ничего, не похудела.

— Так ты её с маслом ела.

— А что, без масла нельзя? Это же не еда, а наказание.

— Вот именно. Поэтому ты и не худеешь.

— А я и не хочу худеть, — Катя гордо выпрямилась. — Я в самом соку. А вот ты, Кира, если будешь гречку с маслом жрать, скоро в дверь не пролезешь.

— Кать!

— Шучу, шучу. — Зина засмеялась, показывая щербатый ряд зубов. — Ешь на здоровье. Главное, чтобы вкусно было.

Я пошёл к пристани, обходя стороной Немого, который всё ещё сидел с удочкой. На этот раз я заметил, что рядом с ним на перевёрнутой лодке стоит блюдце с печеньем. Моим печеньем.

— Немой, — сказал я, подходя. — Ты моё печенье сожрал.

Он медленно повернул голову и улыбнулся.

— Вкусно?

Он протянул блюдце.

— Да ешь ты уже — мне стало даже как-то стыдно.

Он продвинул еще дальше.

Я взял печенье. Откусил. Мы сидели и смотрели на воду. Где-то за спиной спорили о Тарантино, резали овощи, вязали, чистили рыбу. Обычные люди. Обычный день.

— Немой, — спросил я, жуя. — А ты давно здесь?

Он помолчал.

Я хотел спросить ещё что-то, но Немой поднял палец, призывая к тишине. Поплавок на его удочке дёрнулся. Раз, другой. Немой замер, превратившись в статую.

Поплавок ушёл под воду. Немой резко подсек, и леска натянулась. Он начал вываживать рыбу медленно, без суеты. Через минуту на берегу лежал крупный лещ, сверкающий чешуёй на солнце.

— Ого, — сказал я.

Он поднялся, взял леща и удочку и пошёл в сторону беседки. Я остался сидеть на пристани, глядя на воду.

Солнце поднялось уже высоко, и река блестела так, что глазам было больно. Где-то за домиками кто-то заиграл на гитаре — неуверенно, но с душой. Пахло дымом, жареной картошкой и речной водой.

Я сидел и думал о том, как странно устроен мир. Вчера я был в гараже, где человеку размозжили голову кувалдой. Сегодня я сижу на пристани, ем печенье и смотрю на реку. И эти люди, которые вчера убивали, сегодня режут лук для шашлыка и спорят как ни в чём не бывало.

— Дим! — крикнул кто-то от беседки. Я обернулся. Панчер махал рукой. — Иди сюда! Знакомиться будешь!

Я встал, отряхнул крошки с пиджака. Кровь на нём уже почти высохла, превратившись в тёмные пятна, которые, наверное, так и останутся со мной навсегда. Как память.

Я пошёл к беседке. Люди собирались вокруг стола, кто-то тащил стулья, кто-то ставил тарелки. В центре стоял Лом-Эли с большой миской картошки, от которой шёл пар. Дед появился из-за домика с охапкой дров для мангала. Борода нёс хлеб.

— Садись, — сказал Глеб, появляясь из своей комнаты. Он был в простой футболке и джинсах, без пальто. Выглядел он почти нормально. Почти. — Завтракать будем.

Я сел за стол. Рядом со мной оказались Панчер и Катя. Напротив — Борода и Кира. Глеб сел во главе, Немой — с краю, положив перед собой пойманного леща.

— Немой, убери рыбу, нахрен она тут будет вонять? — крикнул Глеб, он явно не любил беспорядок.

Немой неглядя схватил рыбу и бросил как будто наотмашь вправо. Рыба попала точно в ведро с водой.

По лицам всех было понятно, что он так делает постоянно.

— У нас сегодня будет уха, — добавила Кира, та самая, с длинными волосами. — И шашлык. Ты любишь шашлык?

— Обожаю, — честно сказал я.

— Из фабрикантов вчерашних, — усмехнулся Панчер.

Я замер.Спустя пару секунд тишины, все засмеялись смотря на мою реакцию.

Я смотрел на этих людей. На их лица, на их руки, на то, как они передают друг другу хлеб, как шутят, как смеются. И думал о том, что, возможно, здесь я впервые за долгое время чувствую что-то, кроме страха и усталости.

— Дим, — сказал Глеб, когда все уселись. — Ты теперь с нами. Правила простые: не лезь один в Забвение, не пытайся сбежать — себе навредишь, и делись печеньем с Бородой. Он нервный.

— Я не нервный! — возмутился Борода. — Я просто голодный!

— Ты всегда голодный, — заметила Катя.

— Потому что я расту!

— Ты, Борода, уже не растешь. Ты расширяешься.

Все засмеялись. Борода обиженно насупился, но тут же улыбнулся.

Я взял кусок хлеба, намазал его вареньем. Вкус был невероятным. Или это просто казалось после всего, что случилось.

— А что дальше? — спросил я, жуя.

— Дальше, — Глеб посмотрел на меня, — дальше будем учиться. Входить в Забвение. Управлять даром. Не сходить с ума.

— Это сложно?

— Очень, — сказал Дед. — Но ты справишься. Ты уже там был. И вернулся. Это главное.

Я кивнул. В голове всё ещё была каша, но где-то глубоко, на самом дне, зарождалось что-то новое. Не страх, не отчаяние. Может, надежда. Или просто любопытство.

— Дим, — сказал Панчер, протягивая мне ещё одно печенье. — Держи. Борода больше не возьмёт.

— А вот и возьму! — Борода потянулся за печеньем.

— Не возьмёшь!

— Возьму!

— А ну цыц! — рявкнул Дед. — Оба! Печенье для нового бойца. А вы, старые, ждите ужина.

Панчер и Борода переглянулись, но спорить не стали. Я взял печенье, откусил. Шоколад таял на языке, смешиваясь со вкусом варенья и хлеба.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил Глеб. — Добро пожаловать в семью.

Я посмотрел на реку, на домики, на людей, которые улыбались и шутили, и вдруг понял, что впервые за долгое время мне не хочется напиться до беспамятства. Не хочется спрятаться. Не хочется исчезнуть.

Мне хочется остаться. Посмотреть, что будет дальше.

— Ладно, — сказал я, допивая чай. — Где тут у вас душ? А то я, кажется, вчера весь в крови.

— Вон там, — показала Наташа. — Третий домик. Горячая вода есть. И полотенце я тебе положила.

Я встал, взял печенье на дорожку и пошёл к домику. За спиной снова заспорили о чём-то. Обычные голоса. Обычная жизнь.

Я шёл по тропинке, смотрел на солнце, пробивающееся сквозь сосны, и чувствовал, как где-то внутри, на месте, где раньше была пустота, появляется что-то новое. Тёплое. Живое.

Может, это и есть то самое место. Где можно не бояться. Где можно просто быть. И где, возможно, я наконец пойму, кто я такой и зачем я здесь.

Я зашёл в душ, стянул пиджак, посмотрел на пятна крови.

Вода была горячей. Я стоял под струёй и смывал с себя вчерашний день. Кровь уходила медленно, но уходила.

Когда я вышел, на веранде меня ждало чистое полотенце и свежая футболка. Простая, серая, без надписей. Рядом лежали новые джинсы, носки и даже трусы.

— Глеб постарался, — усмехнулся я, вытираясь.

Я оделся, вышел на солнце. Лагерь жил своей жизнью. Где-то жарили мясо, где-то играла гитара, кто-то смеялся.

Я пошёл к беседке, чувствуя себя почти человеком.