Добровольно

Кедров заметил движение ручки.

— Хотите поделиться?

— Не сейчас.

— Хорошо.

Он действительно не настаивал.

После этой короткой сцены Надежда ощутила себя одновременно свободнее и более видимой. Ее отказ приняли. Теперь его запомнили все присутствующие.

***

В перерыве участникам предложили травяной чай. На столе у окна стояли прозрачные чашки, термосы, сухое печенье и миска с яблоками. Ничего, что могло бы подтвердить опасения Надежды: ни биодобавок, ни подозрительных порошков.

Павел подошел к ней с двумя чашками.

— Вы на работе так же спорите?

— Не спорю. Спрашиваю.

— Для начальства одно и то же. — Он передал чай, не дожидаясь просьбы. — У нас прораб спрашивал, почему накладные не сходятся. Через месяц его перевели на другой объект. Угадайте, в чем его обвинили.

— В конфликтности?

— В неспособности работать в команде. Вот я и думаю, что вы правы. Только иногда правоты для работы недостаточно.

Надежда поставила чашку на подоконник.

— А зачем вы приехали, кроме желания выспаться?

Павел посмотрел на нее внимательнее.

— Чтобы понять, не пора ли мне самому перестать считать себя приличным человеком.

— Из-за стройки?

— Из-за того, как я иногда с людьми поступаю.

Он быстро улыбнулся, превратив серьезность в шутку.

— Но это уже разговор на платной консультации.

Сзади подошел Глеб.

— Мне понравилось, как Кедров ответил про доказательства. Не каждый психолог так скажет.

— Кедров не психолог, — заметила Надежда.

— Он руководитель программы. Разве это меняет смысл?

— Меняет, если мы говорим о квалификации.

Глеб посмотрел на нее без раздражения.

— В этом вы совершенно последовательны.

— Вы произносите это так, словно моя последовательность — симптом.

— Я сказал комплимент.

— Тогда, вероятно, я неправильно услышала.

Он не стал спорить. Повернулся к Павлу, заговорил о дороге, которую предстоит преодолеть обратно через неделю. Надежда отошла к окну.

Во дворе человек в темной куртке проверял фонари вдоль дорожки. Отсюда было видно главное крыльцо, аллею к корпусам, часть забора и небольшой металлический шкаф на столбе. Сначала она решила, что в нем распределитель электричества. Потом заметила тонкий кабель, идущий к камере над входом.

Камера была обычной, с небольшим козырьком. Других таких устройств она не искала. Система наблюдения в загородном центре могла быть необходима для безопасности. Но после вопроса о запрете личной съемки Надежде захотелось знать, кто и как записывает ее саму.

Вернувшись к столу с чаем, она спросила у Оксаны:

— У вас видеонаблюдение только снаружи?

— В общих проходах и на территории. В жилых комнатах камер нет.

— А в зале?

— Занятия могут записываться по отдельному согласию. Вы от записи отказались, верно?

— Да.

— Тогда ваш отказ должен соблюдаться.

— «Должен» — не то же самое, что «соблюдается».

Оксана внимательно посмотрела на нее.

— Это справедливое замечание. Перед началом занятий мы объявляем, ведется ли запись. Если вы не согласны, вас не будут снимать.

Надежда кивнула. Она не хотела, чтобы ее вопросы превратили в однообразную черту характера. Но гладкие ответы сотрудников не снимали ее вопросов.

Она вернулась на место еще до окончания перерыва.

***

Вторая часть вечера началась с разговора не о вине, а о памяти.

Оксана вынула из папки восемь одинаковых листов и попросила написать короткий эпизод, в котором участник был уверен, что помнит событие верно, а другой человек рассказывал его иначе. Без имен и интимных подробностей. Никто не обязан был зачитывать написанное.

Надежда сразу вспомнила кружку. Она возвращалась к ней столько раз, что воспоминание напоминало многократно переписанную запись: детали стирались, а уцелевшие казались все убедительнее. Она видела голубую глазурь, воду на кафельном полу, босые ноги Дениса. Иногда ей представлялось, что кружка выскользнула из ее собственной руки. Иногда — что он смахнул ее со стола, когда повернулся к выходу.

Однажды она попыталась восстановить последовательность по обычным следам. Если кружку разбил Денис, на кафеле мог остаться след от удара с другой стороны. Но осколки выбросили давно, а фотографии не сделали. Она не любила эту неопределенность. И одновременно считала ее важной. Если нет фактов, нельзя просто выбрать ту версию, в которой легче жить.

На листе она написала: «Предмет разбился во время ссоры. Не помню, кто его уронил. Вторая сторона утверждала, что это сделала я».

Затем остановилась.

Денис не утверждал этого прямо. Он говорил, что Надежда «все разбила» — и мог иметь в виду отношения, не кружку. Она зачеркнула второе предложение и заменила: «Я позднее истолковала его слова как обвинение».

Теперь запись была точнее, но выглядела беззащитной. Первое предложение прямо признавало пробел в памяти; второе — ошибку интерпретации. Если кто-нибудь прочтет их без контекста, легко решит, что Надежда сомневается вообще во всем.

Она перевернула лист лицом вниз.

Оксана предложила не пересказывать сами эпизоды, а назвать чувство, возникшее при записи. Павел сказал: «Раздражение». Алина — «Стыд». Роман ответил: «Желание порвать бумагу». Милана отказалась говорить.

— Мне стало легче, — неожиданно призналась Зоя.

— Почему? — спросила Оксана.

— Я написала о споре с сестрой. Сначала вспомнила, что она кричала. Потом — что и я тоже. Раньше я думала, если признаю это, придется согласиться со всем, что она мне тогда сказала. А сейчас вижу, что одно не обязательно означает другое.

Кедров слегка наклонил голову.

— Очень важное различие.

Надежда тоже считала его важным. Зоя не выглядела загипнотизированной или подавленной. Она пришла к простому выводу собственными словами. В этом был смысл групповой работы: услышать, что люди умеют быть неправыми в одной детали и правыми в другой.

«Возможно, я слишком насторожена», — подумала Надежда. Сама мысль принесла усталое облегчение. Ей надоело подозревать каждого, кто говорил с ней вежливо.

Евгения все еще сидела с перевернутым листом. Оксана повернулась к ней:

— Вы хотите что-то добавить?

— Я не написала эпизод.

— Не страшно.

— Я написала три разных варианта, — продолжила Евгения. — И ни один не совпал с тем, что мне рассказывают другие.

— Можно оставить это на сегодня.

— Но если у всех одна версия, а у меня другая, разве это не означает, что моя неверна?

Павел пожал плечами.

— Не всегда. Толпа тоже ошибается.

Евгения посмотрела на него так, словно не ожидала услышать столь простую возможность.

— А если они все были там?

— Тогда надо проверять, кто что видел, — сказала Надежда. — И не был ли кто-то зависим от чужого рассказа.

Оксана кивнула.

— Именно. Но в группе мы не будем расследовать внешние события. Мы учимся замечать, что происходит с нами, когда памяти не хватает.

— Только этого недостаточно, — сказала Надежда. — Когда речь об ответственности, нужны и внешние события.

Кедров не сразу ответил.

— Совершенно верно. Проблема начинается там, где человек делает из невозможности вспомнить вывод о собственной невиновности — или виновности. И то и другое требует проверки.

Он посмотрел по кругу, не задержав взгляд ни на ком.

Евгения медленно убрала лист в конверт. Надежда заметила, что ее пальцы дрожат сильнее, чем накануне в автобусе.

***

После девяти в столовой накрыли небольшой поздний чай. Первый вечер официально завершился, но участников пригласили посидеть вместе без ведущих. Двери холла оставались открыты, сотрудники ходили по коридорам, убирали чашки и поправляли кресла.

Надежда вышла в гостиную. За стеклом ничего не было видно, кроме фонарей и отражений комнаты. Вода исчезла в темноте. У стены стоял книжный шкаф. Несколько томов по психологии соседствовали с путеводителями, шахматным сборником и старым альбомом фотографий окрестностей. Она достала альбом.

На первых страницах были снимки водохранилища летом: деревянный причал, рыбаки на дальнем берегу, тропинка через сосны. На фотографии, датированной пятью годами раньше, у воды стояло длинное одноэтажное здание с плоской крышей. Сейчас его не было видно из корпуса.

— Этот дом снесли? — спросила она, когда мимо проходила Инна.

Администратор заглянула в альбом.

— Старый хозяйственный корпус? Не знаю точно. Я здесь меньше года.

— А где он стоял?

— Кажется, за техническим участком. Там сейчас персонал работает. Лучше уточнить у заведующего хозяйством.

Надежда вернула альбом на полку. Собственные вопросы уже казались ей подозрительными. Разве необычно, что за годы на территории поменялись постройки?

Возле камина Павел спорил с Глебом о том, можно ли простить человеку ложь, если она никому не причинила прямого вреда. Алина сидела на подлокотнике кресла и слушала. Евгения стояла чуть в стороне, у книжного шкафа, и не брала предложенный чай.

— Вы в порядке? — спросила Надежда.

— Да. Устала.

— Сегодня было много разговоров.

— Мне казалось, будет труднее.

— А оказалось?

Евгения подняла на нее глаза.

— Оказалось, меня никто не заставляет говорить. И это почему-то страшнее.

Надежда молчала. Она знала это ожидание: вопрос для тебя уже приготовили, но еще не задали. Ты начинаешь мысленно отвечать заранее, словно само ожидание превращается в обязанность.

— Я слышала, как вы сегодня сказали, что нужно проверять факты, — продолжила Евгения. — У меня есть справка. Я привезла ее. Там написано, что в тот день я была на работе. Но иногда это вообще ничего не меняет.

— Для кого не меняет?

— Для тех, кто уже решил.

— А для вас?

Евгения посмотрела на свои руки.

— Пока не знаю.

Надежде захотелось сказать, что справка — настоящий документ и он важнее чьих-то обвинений. Но она не знала содержания справки, не знала события и потому не могла поручиться за вывод. Говорить женщине то, что ей хотелось услышать, было бы таким же произволом, как и говорить обратное.

— Сохраните оригинал, — сказала она. — И сделайте копию.

Евгения неожиданно улыбнулась.

— Вы действительно аудитор.

— Это заметно?

— Иногда вы разговариваете так, будто любой человек может оказаться проверкой.

Надежде нечего было возразить. Отчасти Евгения была права.

***

Ночью она долго не засыпала. В комнате работал радиатор, за окном редко проезжала машина, в коридоре кто-то тихо смеялся и разговаривал. Ничего необычного. Но после насыщенного дня каждый звук требовал определения: шаги сотрудника, поздний возвращающийся участник, шум вентиляции.

В десять двадцать она открыла телефон и увидела, что мать звонила дважды. Первый звонок не прошел из-за отсутствия сети. Второй прервался, когда Надежда была на занятии.

Она вышла к окну и набрала номер.

— Ну наконец-то, — сказала мать. — Я уже думала, телефоны собрали.

— У других собрали. Я свой оставила.

— Почему?

Надежда невольно рассмеялась.

— Ты сейчас спрашиваешь, почему я не отдала телефон, хотя именно этого боялась?

— Нет. Я удивляюсь, что тебе разрешили исключение.

— Никто не должен разрешать мне владеть собственной вещью.

— Именно. Поэтому и не нравится мне их порядок.

Мать говорила резко, но знакомо, и от этого Надежде становилось спокойнее.

— Расскажи лучше, как дома, — попросила она.

— Дома ничего нового. Твоя тетя спрашивала, почему ты не пришла на семейный обед. Я сказала, что занята.

— Спасибо.

— Надь, а с Денисом вы созванивались?

— Он спрашивал, когда я вернусь.

— И все?

— Все.

Пауза затянулась.

— Ты ведь не поехала туда, чтобы он пожалел тебя? — осторожно спросила мать.

Надежда опустилась на край кровати.

— Нет, мам.

— Я знаю, что ты сильная.

— Я не хочу сейчас быть сильной. Я хочу неделю не говорить о нем.

Мать вздохнула.

— Хорошо. Тогда не будем. Только обещай, что, если захочешь уйти, уйдешь. Без оглядки на деньги, чужие ожидания и эту их программу.

— Обещаю.

После разговора Надежда записала в блокноте: «Выход через проходную. Проверено». Затем посмотрела на лист с утренними вопросами к Оксане. Она так и не подала письменный запрос о данных. Днем это казалось первоочередным делом, но вечер вытеснил его. Сотрудники были вежливы, программа выглядела разумной, и то, что должно было настораживать, постепенно становилось одной из многих незавершенных мелочей.

Надежда поставила в телефоне напоминание на утро: «Запросить источник сведений. Письменно».

Перед тем как выключить свет, она заметила на подоконнике тонкую полоску бумаги, застрявшую между рамой и деревянной накладкой. Вытянула ее. Это оказался край старой наклейки со служебным номером комнаты и датой последней проверки окна. Никаких посланий, никаких символов.

Она усмехнулась собственному вниманию к случайным деталям и выбросила бумажку.

***

Утром ее разбудил не будильник, а стук в дверь.

За дверью никого не оказалось. Внизу, возле лестницы, стояла тележка с чистыми полотенцами. Надежда посмотрела на часы: семь десять. На дверь мог задеть ее край, когда тележку разворачивали.

Надежда умылась, оделась и вышла на дорожку перед корпусом. Воздух пах мокрой корой. Вода была невидима за белесым туманом; только по горизонту можно было определить, где заканчивается берег. У калитки стоял охранник, тот же, что вечером, и что-то проверял в блокноте.

Она дошла до площадки возле первого фонаря и остановилась. На стенде висела карта территории. Схема была нарисована от руки в условных цветах: главный корпус, гостевой, медпункт, столовая, хозяйственная зона, береговая дорожка. Возле входа в медпункт стояло маленькое красное сердечко, рядом — номер дежурного.

Надежда сфотографировала карту. На ней не показывались дороги за шлагбаумом, и это было естественно: схема предназначалась для проживания внутри.

Но старая постройка, которую она увидела в альбоме, также отсутствовала. На ее предполагаемом месте обозначался «технический сектор». Слова «вход ограничен» стояли возле всех хозяйственных объектов.

Из-за спины раздалось:

— Вы рано просыпаетесь.

Кедров шел по дорожке в непромокаемой куртке. В руках держал термокружку.

— Обычно да, — ответила Надежда.

— В городе тоже?

— В городе обычно из-за работы.

— А сегодня?

— Не выспалась.

— Первые ночи в новом месте редко бывают спокойными. Это не обязательно о тревоге. Просто незнакомые звуки.

Он не спросил, что она фотографирует, хотя телефон оставался в ее руке.

— Скажите, Михаил Андреевич, почему вам так важно, чтобы люди сдавали телефоны?

— Потому что без внешнего потока они слышат собственные мысли.

— Можно слышать собственные мысли и с телефоном в кармане.

— Конечно. Но вы же сами заметили, как много внимания требуется, чтобы проверить каждый сигнал.

— Проверка важна, когда сигнал странный.

— А когда обычный?

— Тогда я не трачу на него время.

Кедров поставил кружку на перила.

— В этом и вопрос. Кто определяет, какой сигнал странный?

Надежда посмотрела на него. Он почти дословно вернул ей мысль, которую она записала вчера о защитных ролях.

— Я, — сказала она. — Потому что мне с этим жить.

— Разумный ответ.

— А ваш?

— Человек определяет сам. Мы только предлагаем на время уменьшить количество сигналов.

Он снова соединял обещание свободы с мягким приглашением ею не пользоваться.

— Вы всегда так спокойно отвечаете?

— Нет. Иногда я ошибаюсь. Иногда злюсь. Иногда не знаю ответа.

— А сейчас?

Кедров улыбнулся впервые за разговор.

— Сейчас стараюсь не переубедить вас раньше, чем услышу ваш вопрос до конца.

Он поднял кружку и пошел к корпусу. Надежда осталась возле стенда. В словах руководителя было достаточно здравого смысла, чтобы подозревать его казалось несправедливым.

И достаточно умения вести разговор, чтобы доверять без проверки было опасно.

***

За завтраком участникам предложили написать на небольших листах одну вещь, за которую они благодарны себе. Оксана объяснила, что эта практика не связана с признаниями и не будет оцениваться.

Алина написала: «Приехала, хотя боялась». Павел — «Оставил работу на неделю». Роман долго сидел с пустым листом. Милана отказалась от упражнения и спокойно сложила бумагу пополам.

Надежда написала: «Сохранила право задавать вопросы».

Это выглядело несколько высокопарно. Она зачеркнула «право» и переписала: «Продолжаю задавать вопросы».

Оксана проходила между столами, не заглядывая в записи. Надежде понравилось, что в этот раз личное оставалось личным.

Евгения не писала ничего. Она сидела, держа ручку над бумагой.

— У вас есть что написать? — тихо спросила Надежда.

— Думаю.

— Можно не писать.

— Я знаю.

Но она произнесла это так, будто знание нисколько не помогало.

Через несколько минут лист все-таки заполнился. Когда Евгения перевернула его, Надежда невольно заметила только одно слово: «Вернулась».

Ей хотелось спросить, откуда. Но женщина быстро сложила лист и положила под тарелку.

Оксана объявила, что после завтрака участникам предстоит короткая индивидуальная встреча, а затем новая групповая работа. Тема дня — «Голос, который обвиняет».

— Не торопитесь искать у себя серьезные секреты, — сказала она. — Мы начнем с привычных слов и маленьких ситуаций. Иногда именно там становится заметно, как человек обращается с собой.

Глеб одобрительно кивнул. Павел спросил, успеют ли они к обеду погулять, и все рассмеялись.

Надежда посмотрела на Евгению. Та смотрела не на психолога, а на закрытую дверь, словно ждала, что сейчас в нее кто-то войдет.

В тот момент Надежда еще не знала, какая фраза прозвучит из уст Евгении до конца дня. И не знала, что самое страшное в ней будет не само признание, а уверенность женщины, которой еще вчера у нее не было.

После завтрака Надежда все-таки оформила письменный запрос. Инна выдала бланк без возражений, приняла два экземпляра и поставила на копии дату. В графе «Суть обращения» Надежда указала не только источник сведений о семейной ссоре, но и сохранность исходной версии психологического маршрута.

— Ответ вам передадут, — сказала Инна.

— Когда?

— В установленные сроки.

— Мне важно получить его до окончания программы.

Инна посмотрела на расписание, прикрепленное к стойке.

— Я отмечу срочность.

Надежда убрала копию в блокнот. По крайней мере теперь существовал документ, время получения которого можно подтвердить не только ее словами.

В коридоре она встретила Алину. Та держала в руках свернутую кофту, хотя утром было достаточно тепло.

— Вы видели Евгению? — спросила девушка.

— За завтраком.

— Она сказала мне странную вещь. Что, кажется, начала вспоминать дорогу, на которой никогда не была.

— Какую дорогу?

— Не знаю. Я спросила, откуда она знает, что не была там. Она ответила: «Потому что у меня есть справка». А потом заплакала.

Надежда почувствовала тяжесть под ребрами.

— Сейчас она где?

— С Оксаной. В комнате для бесед.

Они помолчали. В холле по-прежнему было уютно: за стойкой горела лампа, из столовой доносился запах выпечки, кто-то засмеялся возле лестницы. Ничего вокруг не соответствовало тревоге, которую вызвали слова Алины.

— Вы лучше не расспрашивайте ее при всех, — добавила девушка. — Мне кажется, она очень боится ошибиться.

— Я не собираюсь ее допрашивать.

— Знаю. Просто здесь любой вопрос почему-то звучит громче, чем снаружи.

Алина ушла, прижимая кофту к груди. Надежда осталась возле окна, из которого было видно медпункт и дорожку к техническому корпусу. Оттуда вышел молодой мужчина с коробкой проводов. Он что-то сказал охраннику и скрылся за деревьями.

Час спустя Евгения появилась в общей комнате. Она была бледной, но говорила ровно. На индивидуальной встрече, сказала она, ей предложили вспомнить не саму школьную трагедию, а ощущения того дня. Она вспомнила мокрую обувь, запах бензина возле автобуса, чью-то детскую куртку яркого цвета.

— Но я ведь не ездила, — повторила она. — У меня справка.

Надежда хотела спросить, чьи именно воспоминания ей предложили представить. Однако Оксана вошла следом и объявила начало короткого обсуждения.

Евгения вдруг выпрямилась.

— Я поняла еще одну вещь, — сказала она, обращаясь уже ко всем. — В тот день водитель открывал багажник, а мальчик стоял за автобусом. Я помню, как его позвали по фамилии. Он обернулся, а у него на куртке была желтая полоска.

Павел перестал двигать стул. Глеб внимательно посмотрел на Евгению. Оксана не произнесла ни слова.

— Откуда вы знаете про полоску? — спросила Надежда.

Евгения заморгала.

— Не знаю. Сейчас вспомнила.

— Вам кто-нибудь рассказывал это?

— Нет. — Она сжала бумажную салфетку. — Вчера я не знала даже, какого цвета была его куртка.

Надежда видела, что женщина не пытается произвести впечатление. Напротив, будто испугалась собственных слов.

— А фамилия мальчика? — осторожно спросила Оксана.

Евгения открыла рот, но не ответила.

— Не нужно, — быстро сказала Надежда. — Она может не отвечать.

Кедров, стоявший у двери, спокойно кивнул.

— Конечно, не нужно. Оставим это до тех пор, пока Евгения сама не захочет продолжить.

Но Евгения продолжила. Не потому, что ее попросили. Скорее потому, что теперь боялась остановиться на полуслове.

— Его звали по фамилии, — повторила она. — И возле заднего колеса лежал красный рюкзак. С одной оторванной лямкой.

Надежда взглянула на папку, которую Евгения привезла из Москвы. Справка об отсутствии в тот день лежала там с самого начала поездки. Еще вчера женщина говорила, что у нее нет воспоминаний о событии. Теперь рассказывала о багажнике, полоске на куртке и рюкзаке с такой точностью, словно видела все собственными глазами.

— Вы уверены, что раньше этого не знали? — спросила Надежда.

Евгения подняла на нее глаза. В них стояли слезы.

— Вот это меня и пугает. Я не знала. А теперь будто помню.