Капсула времени

· ходили в кино на последние сеансы;

· пили газировку в кафе «Юность», обсуждая планы на будущее.

Однажды она спросила:

– Зачем тебе школа? Ты уже слесарь пятого разряда!

Саша пожал плечами:

– Хочу не только чинить, но и придумывать. Чтобы машины становились лучше.

Таня улыбнулась:

– Тогда я помогу с математикой. А ты мне – с физикой.

Через месяц Саша уже чувствовал себя в цеху как дома. Он:

· внедрил свой способ маркировки инструментов – теперь их не путали;

· предложил менять порядок операций при сборке рамы – это сократило брак на 15 %;

· научил новичков читать чертежи без помощи мастеров.

Григорий Иванович, поначалу относившийся к нему с подозрением, теперь говорил:

– Омельяненко, ты не просто руки, ты голова. Так держать.

В школе Саша сидел за партой с такими же рабочими – усталыми, но упорными. После смены глаза слипались, а в руках дрожали карандаши. Но он заставлял себя конспектировать:

· формулы по физике;

· правила русского языка;

· даты истории.

Учительница математики, Анна Петровна, часто подзывала его после уроков:

– Александр, у тебя аналитический склад ума. Подумай о заочном в институте.

Он кивал, но в мыслях был уже в цеху – там, где металл звенел под его руками, а будущее казалось не мечтой, а планом.

Сашу перевели в Управление инструментального производства.. он стал заниматься протяжками.. возил их на испытания

Так текла его жизнь:

· Понедельник‑пятница. Цех, школа, сон.

· Суббота. Прогулка с Таней, письмо матери, покупка книг.

· Воскресенье. Отдых, чтение, мечты о политехе.

Иногда, стоя у протяжного станка, Саша ловил себя на мысли: «Это и есть взрослая жизнь?» Но тут же улыбался. Потому что в ней были:

· гордость за свой разряд;

· радость от первых улучшений в цеху;

· тепло Таниных глаз, когда она говорила: «Ты сможешь».

И этого было достаточно.

В тот день Саша пришёл на смену раньше обычного. В проходной висело объявление – крупное, на красном фоне:

Условия: повышенная зарплата, жильё, льготы при поступлении в вуз.«Комсомольцы! Страна зовёт на стройку века! БАМ ждёт ваших рук!» Набор добровольцев на строительство Байкало‑Амурской магистрали. Приоритет – молодым рабочим с техническим опытом.

Саша замер. БАМ… Это же где‑то на краю земли, среди тайги и морозов. Но в груди вдруг вспыхнуло: «А почему не я?»

Вечером он сидел в общежитии с Володей и ребятами из цеха. Разложили на столе карту, искали ту самую линию, что должна была пронзить Сибирь.

– Ты серьёзно? – спросил Володя, крутя в руках карандаш. – Бросить всё, уехать за СЕМЬ тысяч километров?

– А что тут? – Саша обвёл взглядом комнату. – Цех, школа, вечера с Таней… Это хорошо. Но БАМ – это… – он запнулся, подыскивая слово, – масштаб.

Ребята молчали. Кто‑то кивнул, Роберт усмехнулся: «Выскочка. Всегда ему мало».

На следующий день Саша подал заявление в комитет комсомола завода. Через неделю пришёл вызов:

«Омельяненко А. И. – утверждён. Выезд 12 февраля. Сбор у железнодорожного вокзалав Полтаве в 8:00».

Она узнала обо всём последней.

– Саша, ты с ума сошёл? – Таня стояла у двери его комнаты, сжимая в руках сумку с книгами. – Ты даже не обсудил это со мной.

– Я сам только вчера решил, – он взял её за руки. – Это шанс. Понимаешь? Не просто работа, а… история.

– А я? – её голос дрогнул. – Я для тебя история или так, до отъезда?

Он не нашёл слов. Просто прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце.

– Пиши, – прошептала она, отстраняясь. – Каждый день. И вернись.

Утром 12 февраля цех провожал его по‑своему:

· Григорий Иванович протянул руку: «Не забывай, чему здесь научился. И если что – возвращайся. Место сохраним».

· Виктор Дробов, тот самый завистник, молча положил в его сумку пачку карандашей: «На чертежи. И… удачи».

· Ребята‑новички вручили самодельный значок – из металлической стружки, в форме молота и серпа.

· Девушки из ОТК подарили блокнот с надписью: «Для твоих рацпредложений».

У ворот завода Саша обернулся. Гудели прессы в прессовом цеху, дымили трубы в сталелитейном , а на площадке у проходной толпились его товарищи. Кто‑то махнул рукой, кто‑то крикнул: «Не пропадай, Омельяненко!»

На вокзале собралось двадцать парней и девушек с заводскими значками. Все разные: кто‑то молча курил, кто‑то шутил, кто‑то листал путеводитель по Сибири.

Поезд тронулся. Саша смотрел в окно:

· сначала мелькали знакомые улицы Кременчуга;

· потом – поля, перелески, полустанки;

· к вечеру – незнакомые города, огни, незнакомые лица в соседних вагонах.

Он достал письмо от Тани (она положила его в карман его куртки) и перечитал:

«Я сержусь. Но горжусь. Ты всегда был таким – идущим вперёд. Только не забывай: здесь тебя ждут».

Саша сложил листок, убрал в нагрудный карман.

Поезд уносил его в неизвестность. Но в этой неизвестности было что‑то важное – не просто работа, а возможность оставить след.

Поезд шёл семь с половиной суток. Вагон раскачивало, за окнами мелькали бесконечные сосны, а в проходе вечно толпились новобранцы – такие же, как Саша, с горящими глазами и сумками, набитыми тёплыми вещами. Кто‑то пел под гитару, кто‑то спорил о зарплатах, кто‑то уже строил планы: «Через год – квартира в Тайшете, через два – машина».

Но когда поезд остановился на разъезде «Зима», романтика кончилась.

Выйдя из вагона, Саша почувствовал, как холод впивается в кости. Ветер свистел между штабелями брёвен, вдалеке дымили временные бараки, а по разбитой дороге тащился гусеничный трактор, оставляя за собой клубы пыли и выхлопного дыма.

– Ну что, комсомольцы, – крикнул бригадир, встречавший их у перрона, – добро пожаловать в рай! Посадили на вездеходы и повезли в рабочий поселок.

Рай выглядел так:

· Бараки – длинные деревянные коробки с печным отоплением. В одном помещении – 20 человек, кровати в два яруса, стол, пара табуреток.

· Туалет – дощатая будка в 200 метрах от жилья. Зимой туда идти – испытание.

· Столовая – вагончик с длинным столом и лавками. Меню: каша, тушёнка, чай. Иногда – хлеб с маргарином.

· Бытовка – место, где выдавали инструменты, спецодежду и новости (чаще плохие).

Саша быстро понял: БАМ – это не романтика, а выживание.

1. Холод. Даже в конце февраля ночами температура опускалась до -45. У Саши отморозил пальцы на ногах – не сразу научился заворачивать портянки.

2. Тяжёлая работа. Расчистка трассы, валка леса, укладка шпал – всё вручную. Механизмов мало, техника ломается, а сроки горят.

3. Быт. Вода – из речки, её надо носить вёдрами. Баня – раз в неделю, и то если дрова есть. Стирать одежду – в корыте, мылом, которое «кусается».

4. Одиночество. Почта приходит раз в две недели. Письма от Тани – как глоток воздуха, но отвечать приходится на обрывках бумаги, при свете коптилки.

Однажды вечером, сидя у печки в бараке, он записал в блокнот:

«Таня, я думал, БАМ – это зарплата А тут… тут просто тяжелая работа стой же зарплатой, что и на заводе. Тяжёлая, грязная, бесконечная. Но знаешь что? Когда вечером ложишься, а тело болит так, что не чувствуешь пальцев, – я всё равно улыбаюсь. Потому что утром встану и пойду дальше. Потому что это моя дорога».

В бригаде были разные:

· Дядя Гена – молчаливый мужик лет пятидесяти, бывший железнодорожник. Он знал все хитрости: как заточить топор, чтобы не тупился, как развести огонь в сырую погоду, как не заболеть в мороз.

· Ваня – парень из‑под Воронежа, смешной, вечно что‑то напевал. Через месяц сбежал – не выдержал холода и однообразия.

· Лена – единственная девушка в бригаде. Наш мастер из Хабаровска. Работала наравне с мужчинами, а по вечерам вязала носки и читала вслух книги.

· Прораб – суровый, с вечно красным лицом. Кричал, когда ошибались, но если кто‑то падал от усталости – сам тащил его в медпункт.

Саша наблюдал за ними и понимал: здесь выживают не самые сильные, а те, кто умеет терпеть.

Но были и светлые мгновения:

· Первый «свой» рельс. Когда Саша и дядя Гена уложили первый отрезок пути – не временный, а настоящий, на щебеночную подушку, – бригадир хлопнул его по плечу: «Ну, Омельяненко, теперь ты бамовцем стал».

· Письмо от Тани. Она прислала фотографию – стоит у реки, улыбается. На обороте: «Жду. Верю. Люблю». Саша повесил снимок над кроватью.

· День рождение встречали в бараке: самодельный салат из картошки и солёных огурцов, песни под гармонь, водка из граненных стаканов.. В полночь все обнимались и кричали: «Мы строим будущее!»

· Первый поезд. Через полгода по их участку прошёл первый состав – с техникой и стройматериалами. Машинист дал гудок, а бригада стояла, махала руками и плакала.

Через год Саша писал матери:

«Мама, здесь не так, как в кино. Тут нет красивых лозунгов – есть пот, кровь и мозоли. Но есть и другое: люди, которые не бросают друг друга, смех в самые тяжёлые минуты, чувство, что ты делаешь что‑то настоящее.

Я не знаю, сколько ещё тут пробуду. Но когда‑нибудь я смогу сказать: „Я строил БАМ“. И это будет не просто слова».

А за окном шумела тайга, и где‑то вдали гудел поезд. Дорога жила.

Ранняя весна на БАМе – не про пробуждение, а про испытание. Снег не тает – он оседает, превращается в вязкую кашу, в которой тонут сапоги, колёса, надежды. А надо идти. Надо класть путь.

Они стояли перед полосой серой жижи, где даже ветер казался тяжёлым. Болото дышало холодом, шелестело засохшевымокшимиберезами, будто предупреждало: «Не суйся».

– Ну что, ребята, – голос бригадира звучал ровно, без пафоса, – сегодня тут будет железная дорога.

Первые шаги – и сразу по щиколотку в воду. Потом по колено. Потом – падение. Кто‑то вскрикивает, кто‑то молча встаёт, выдёргивая ногу из тягучей трясины. Вода просачивается сквозь сапоги, холод ползёт вверх, но надо идти.

– Подпорки, быстрее!– Шпалы сюда! – кричат вдали.

Они тащат брёвна, укладывают их в жижу, пытаются выправить, но земля не держит. Одна шпала оседает, вторая кренится, третья уходит под воду. Снова падение. Снова встаём. Снова кладём.

Насыпь – это не земля, это вера. Вера, что если накидать ещё камней, ещё песка, ещё глины, то рельсы перестанут проваливаться.

Они возят грунт самодельных вагонетках. От такой работы руки дрожат, спина горит, но надо. Надо поднять уровень хотя бы на полметра. Надо, чтобы металл наконец встал твёрдо.

Снег валит сверху – мелкий, колючий, он тает на лице, смешивается с потом, стекает в глаза. Кто‑то вытирает его рукавом, кто‑то не замечает.

– Держи подпорку!– Ещё кузов! – Камней сюда!

Витя из Великих Сорочинец с Полтавщины шутит….Николаю Островскому было легче.

Каждый шаг – как преодоление себя. Каждый вздох – через силу. Но они кладут насыпь. Сантиметр за сантиметром. Час за часом.

Наконец – рельсы. Они лежат на шпалах, но это ещё не путь. Это только каркас. Надо засыпать балласт – щебень, песок, утрамбовать, выровнять.

Вертушка скрипит, колёса на рельсах вновь положенных проседает в грязи. Они носят, сыплют, разравнивают. Потом – шпалоподбивка. Молотки стучат, но звук глушится сыростью, усталостью, холодом.

– Ещё подбивай!– Не ровно! – Переделывай!

Руки уже не чувствуют тяжести. Спина не разгибается. Ноги дрожат. Но надо. Надо довести до конца. Потому что завтра придут путеукладчики, и если путь не будет готов – всё зря.

Кто‑то падает на колени в грязь. Кто‑то просто садится, опустив голову. Но через минуту встаёт. Потому что рядом – такие же. Потому что нельзя иначе.

Солнце едва пробивается сквозь тучи, но света уже нет. Только холод и мокрый снег.

Они сидят у костра – если удалось его разжечь. Одежда дымится, пар идёт от тел. Кто‑то пьёт чай из железной кружки, но не чувствует вкуса. Кто‑то пытается закурить, но пальцы не держат спичку.

– Конечно, – отвечает бригадир. – Пока не сделаем.– Завтра опять? – спрашивает кто‑то.

Молчание. Только треск дров и скрип снега под сапогами.

Один из них смотрит на свои руки – в царапинах, в грязи, в мозолях. Потом поднимает глаза на уложенные рельсы. Они пока ещё не выглядят как дорога. Но это уже начало.