
Полная версия:
Зигзаг
Особенно раздражал его этот приезжий немец, Карл Иванович. Ишь ты — бывший доцент, очки в тонкой оправе, с ребятишками ласковый, вежливый, по реке на «Казанке» разъезжает, словно барин какой, да ещё проволоку над крышей натянул и вечерами в ящике своём пикает: «ти-ти-та-та»! Ну разве нормальный советский человек станет по ночам пикать в сторону юга, когда все порядочные люди давно спят или в крайнем случае щи вчерашние дохлёбывают?! Ясное дело — шпион недобитый! И мальчишку этого, Шерлохолмова (в оригинале: Шерлохолмсова), к себе привадил — ходят вдвоём, щёлкают своим «Любителем», высматривают чего-то…
И когда в то памятное утро Терентий Митрофанович, идя проверять замки на амбаре, увидел на агитационном щите одинокую газетную шляпу Первого секретаря, а над крыльцом — издевательскую, как ему показалось, вывеску «Соль-Совета», сердце старого стукача сладко и тревожно ёкнуло.
«Попались, голубчики! — торжествующе подумал он, чувствуя, как в пальцах зазудело знакомое, давно забытое вдохновение тридцать седьмого года. — Доигрались в демократию! Это вам не корова хвостом махнула — это самый настоящий политический зигзаг налицо! Сейчас я вас всех на чистую воду выведу — и доцента с антенной, и председателя-растяпу, и всю эту вашу соль вместе с советами!»
Общественный председатель кирюшкинского сельсовета Терентий Митрофанович был человеком старой, ещё довоенной закалки и сидел в своём кресле бессменно с того самого тридцатого года, когда по его аккуратному, написанному фиолетовыми чернилами сигналу вывезли в Новоюгино крепкого мужика Боголюбова. С тех пор Терентий Митрофанович усвоил главную науку выживания: если сверху пахнет грозой, нельзя сидеть и ждать, куда ударит молния — надо самому указать ей подходящий громоотвод.
Появились они на свет в один год — десятый, — но прожили эти без малого полвека по разные стороны жизни.
Едва катер с замзама скрылся за обским поворотом, Терентий Митрофанович поспешил домой. Упоминание «зигзага» в устах районного гостя не сулило ничего хорошего. Надо было действовать на опережение.
И подходящий громоотвод в Кирюшках имелся.
В дальнем конце улицы, в покосившейся избе с высоким шестом во дворе, жил местный учитель — Карл Иванович (впрочем, в деревне его звали просто Иванычем). До сорок первого года он был доцентом в Саратове, читал лекции по физике и математике, но в августе сорок первого, как немец Поволжья, пошёл по этапу вместе с тремя сотнями земляков — в ту самую васюганскую тайгу, в спецпосёлок переселенцев Новоюгино. После войны ему разрешили перебраться поближе к Оби, и в Кирюшках он прижился: в крохотной школе при сельсовете в одной большой комнате вёл сразу все четыре, а иногда, когда были ученики, и до седьмого класса, благо учеников на всю деревню набиралось пять-шесть душ — от первоклашки Петьки до шестиклассника Стёпки (в оригинале: Антошки) Шерлохолмова, который бегал к Иванычу ещё и за книжками, да и бог знает зачем.
Но больше всего Терентия Митрофановича всегда тревожила длинная медная проволока, натянутая от конька учительской избы к высокой берёзе на краю огорода. Антенна. Зачем простому деревенскому учителю, который и так всё знает, ловить что-то из воздуха? По вечерам в окне у Иваныча светился зелёный глазок самодельного приёмника, и председатель всякий раз, проходя мимо, косился на этот провод с тяжёлым подозрением.
Он почти бегом припустил домой, запер дверь на крючок, достал из комода бережно хранимую пачку школьных тетрадей в косую линейку, окунул стальное перо № 86 в пузырёк с фиолетовыми чернилами и, поправив на носу очки, вывел печатными буквами «В районный отдел» и, старательно меняя почерк, принялся излагать: мол, пока в районе ищут причины порчи портрета Первого секретаря, под самым носом у советской власти бывший спецпереселенец немецкой национальности, ровесник века и человек с тёмным доцентским прошлым, соорудил у себя на крыше подозрительную антенну. И неизвестно, какие именно голоса он там ночами выслушивает и не его ли это рук дело — подрыв авторитета руководства на отдельно взятом сельском газетном щите…
Запечатав конверт, председатель вышел из дома и, проходя мимо «Соль-Совета», бросил взгляд на свежую газету «Заря», намертво приклеенную к щиту свежим клейстером, и с облегчением перевёл дух. Старый способ ещё ни разу его не подводил.
Стёпка ещё не знал, что над головой его учителя уже сгущаются районные тучи и что по реке на всех парах идёт бумага с печатными буквами Терентия Митрофановича. Сам же юный сыщик в тот вечер пребывал в самом рабочем, деловом расположении духа.
Свой осмотр места происшествия он провёл с педантичностью, которой позавидовал бы любой следователь областной прокуратуры. Помимо обглоданных вилков на огороде Марфы и одинокой шляпы на доске объявлений, Стёпка обнаружил у самого крыльца Свой осмотр места происшествия он провёл с педантичностью, которой позавидовал бы любой следователь областной прокуратуры. Помимо обглоданных вилков на огороде Марфы и одинокой шляпы на доске объявлений, Антошка обнаружил у самого крыльца Соль-Совета ещё две решающие улики. Во-первых, в сырой утренней земле у щита чётко отпечатались два раздвоенных копыта — глубоко вдавленных, будто корова стояла здесь долго и с удовольствием. А во-вторых, на занозистом деревянном поручне крыльца застрял целый клок рыже-пегой шерсти: полизавши сладковатого мучного клейстера, Зорька с чувством выполненного долга почесала о перила бок, а на земле ещё и оставила свой неоспоримый след в виде трёх окладистых лепёшек.
Всё это Стёпка бережно зафиксировал на плёнку «Любителя», не поленившись подложить рядом с копытным следом спичечный коробок — для масштаба, как учила книжка «Занимательная криминалистика».
Отсняв последнюю кадровую рамку, Стёпка зашагал в дальний конец деревни — к дому с высокой антенной.
Вечерами у учителя было тепло и пахло сухими берёзовыми дровами, канифолью и старыми книгами. Та самая медная проволока над крышей, которая так не давала покоя Терентию Митрофановичу, спускалась через фарфоровый изолятор прямо к самодельному коротковолновому передатчику на столе. Никаких вражеских голосов Карл Иванович, разумеется, не ловил: ещё три года назад Томское бюро погоды оформило бывшего саратовского доцента внештатным наблюдателем на этом глухом обском перекате. Трижды в сутки учитель снимал показания с будки во дворе — температуру воздуха и воды, силу ветра, облачность — и отстукивал ключом морзянки в Томск, чтобы речники на Оби и Чулыме знали, не ждать ли шторма или раннего ледостава.
Для Стёпкиэти вечерние дежурства были лучшей школой на свете. Учитель разрешал ему самому выстукивать позывные и цифры сводки — медленно, старательно выговаривая про себя «дай-дай-за-ку-рить» и «я-бук-ва-жэ».
— Точка-тире, Степан, не части, — поправлял Карл Иванович, поглаживая седую бородку и поглядывая на часы с секундной стрелкой. — В Томске радист тоже человек, ему нашу кирюшкинскую погоду ещё на карту наносить. Ну-ка, передавай ветер: северо-западный, три метра…
За окном темнела сентябрьская Обь, мерно попискивал в наушниках контрольный сигнал из Томска, а в кармане у Степана лежала катушка с плёнкой, которой суждено было взорвать весь тщательно выстроенный председателем Соль-Совета районный «зигзаг».
Два встречных бюрократических поезда неслись друг на друга на всех парах!
Первая ветка тянулась по партийно-советской линии: жалоба Марфы — зам-зама райисполкома, почуявший лёгкий «зигзаг», — третий секретарь райкома, раздувший «зигзаг» ради карьеры, — и, наконец, второй секретарь райкома, который спал и видел себя на месте первого. Он раскатал уже четырёхстраничную докладную первому секретарю и для полной гарантии успеха кинул копию в районный отдел КГБ — «на всякий случай, пусть знают, кто в районе проявляет истинную бдительность!».
Вторая ветка раскручивалась по линии милицейской: анонимка Терентия Митрофановича про «бывшего саратовского немца с антенной». Председатель, наученный тридцатыми годами, в КГБ писать поостерёгся — знал, что та машина не разбирает, кто написал, и может перемолоть всех, включая самого сигнализатора. Он отправил бумагу в районный отдел МВД.
А точкой пересечения стал тихий кабинет чекистов. Молодой следователь милиции, вскрыв конверт про «немецкую антенну» и «порчу портрета Первого секретаря», покрылся холодным потом и побежал к начальнику райотдела МВД — и тот в ту же минуту сбагрил горячую картофелину по подследственности в тот самый районный отдел КГБ!
И в итоге на стол уполномоченного КГБ с разницей в полчаса легли две независимые бумаги из одной глухой деревни Кирюшки: одна — от второго секретаря райкома партии (про «идейный зигзаг» и «кулацкое гнездо в деревне Кирюшки»), вторая — из милиции (про «немецкого доцента-шпиона с антенной», который якобы и стоит за надругательством над портретом). Для любого чекиста конца 1950-х такое совпадение из двух разных ведомств выглядело уже не как деревенская дурь, а политический, а то и шпионский крутой «зигзаг», разветвлённый антисоветский заговор на стратегической водной артерии Обь — Чулым!
5. Ответный шаг райкома КПСС
Если бы кто-то в Кирюшках мог заглянуть в те дни в районный центр Кривошеино, он бы решил, что над спокойной, широкой Обью сошлись две грозовые тучи, причём обе — из одного и того же стакана воды.
Второй секретарь Кривошеинского райкома КПСС Пётр Фёдорович Кукушкин — мужчина грузный, с тяжёлым подбородком, солидной лысиной и давно выношенной, но осторожной мечтой занять кабинет первого секретаря — читал докладную Ипполита Остаповича Бендерова дважды. Первый раз — с привычным снисходительным прищуром начальника, проверяющего домашнее задание нерадивого подчинённого, а второй — уже с выступившей на лбу мелкой испариной.
Дойдя до последнего абзаца, где третий секретарь предлагал «в целях окончательного искоренения кривизны и выправления кирюшкинского зигзага» переименовать село Кривошеино и весь Кривошеинский район в Ленинский, Пётр Фёдорович медленно отложил лист на зелёное сукно, откинулся в кресле и скрипнул зубами.
«Ах ты ж гусь комсомольский… — мрачно подумал второй секретарь, сверля взглядом аккуратный бендеровский почерк. — Вон куда замахнулся! Перепрыгнуть меня надумал! Пока я тут за корма, за льнозавод и за вывозку леса спину гну, он сидит в своём идеологическом закутке и целые районы на карте переименовывает! Да ещё каким именем прикрылся — Ленинским!»
Пётр Фёдорович встал, заложил руки за спину и принялся тяжело расхаживать по кабинету, взвешивая на невидимых аппаратных весах и сладкий соблазн карьерного рывка, и старую, въевшуюся в кровь науку самосохранения.
В отличие от тридцатичетырёхлетнего Бендерова, у которого в голове уже звенели кремлёвские куранты, Пётр Фёдорович прошёл школу ещё довоенной и послевоенной районной закалки и отлично знал оборотную сторону высокой лестницы. Подниматься вверх, конечно, приятно — кабинет просторнее, телефон с прямым проводом на область, машина с шофёром под окном, да и уважения на старости лет побольше. Но вот беда: с каждой новой ступенькой ветер дует сильнее, а падать становится всё больнее. С нижних-то ступенек лететь недалеко — ну, пожурят на бюро, ну, переведут в заготконтору или директором льнозавода, отряхнулся, посидел тихо, глядишь, и жив остался, не смертельно. А вот если взлетишь высоко, в область или, не дай бог, в Москву, да там на каком-нибудь крутом «зигзаге» оступишься — там уж костей не соберёшь, шарахнешься так, что и имени твоего в сводках не останется!
«Нет уж, — рассуждал Пётр Фёдорович, потирая затылок, — дальше первого секретаря здесь, в районе, мне и рваться нечего. Тихо, сытно, земля знакомая, а до Москвы — как до луны, туда пусть молодые дураки лезут, шеи себе ломают. Но и здесь, у себя под носом, этому Бендерову дорогу уступать нельзя! Если он меня с этой „ленинской инициативой“ обойдёт — так он меня же с моей второй ступеньки и спихнёт, а падать хоть и невысоко, но обидно на шестом десятке!»
Пётр Фёдорович оказался в классической аппаратной ловушке. Зачеркнуть последний абзац бендеровской докладной и выбросить в корзину было смертельно опасно: начни завтра кто-нибудь разбираться — и шустрый Ипполит Остапович тут же доложит в обком, что второй секретарь лично зарубил инициативу о присвоении району имени Владимира Ильича Ленина. Пропустить же бумагу наверх в первозданном виде означало собственными руками вручить третьему секретарю ключи от кабинета первого.
И тогда Пётр Фёдорович нашёл ход, достойный старого районного гроссмейстера — такой, чтобы и вверх шагнуть не слишком высоко, и подстраховаться со всех сторон, и Бендерова оставить на его третьей ступеньке.
«Погоди, Ипполит Остапович… Идея насчёт топонимической кривизны — штука, конечно, скользкая, но если её правильно повернуть… Ведь почему у нас в Кирюшках такой „зигзаг“ вышел? Не потому только, что район Кривошеинский, а потому, что третий секретарь райкома — товарищ Бендеров — ослабил идейно-воспитательную работу на периферии и допустил, чтобы на сельсовете висела безграмотная вывеска „Соль-Совета“! А переименование района — это вопрос государственный, тут мелочиться нельзя. Просто „Ленинский“ — это каждый дурак придумать может, таких районов по Союзу десятка два наберётся. А вот если предложить назвать наш район Ильичёвским — тогда и кривизна вся разом выпрямится, и сразу будет видно, кто в райкоме по-настоящему политически мыслит, а кто только в третьих секретарях засиделся! А чтобы ни у кого в области не возникло сомнений в моей бдительности — сниму-ка я копию в районный отдел КГБ. Пусть чекисты тоже посмотрят: если дело серьёзное — я первый сигнал подал; а если ерунда — так вся инициатива про кривизну от товарища Бендерова пошла, с него и спрос!»
На душе у Петра Фёдоровича сразу стало легко и спокойно. Он сел за стол, пододвинул чистый лист бумаги и принялся переписывать бендеровскую докладную заново — от своего имени, расставив в ней все нужные запятые, оговорки и спасательные круги на случай внезапного падения с лестницы.
Заперев дверь на ключ, второй секретарь за два часа накатал первому докладную на четырёх убористых страницах. Скромная корова Зорька в этом труде окончательно растворилась в тумане истории, уступив место «системному провалу идейно-воспитательной работы», «притуплению классовой бдительности» и «недопустимому глумлению над образом руководителя партии и государства в отдельно взятом населённом пункте Кирюшки». А чтобы первый секретарь не вздумал положить бумагу под сукно, второй секретарь — исключительно в порядке партийной дисциплины и «на всякий случай» — снял копию и отправил её с нарочным в районный отдел КГБ.
Вторая туча в тот же самый день поднялась по другой лестнице — милицейской.
Терентий Митрофанович, хоть и прожил жизнь в глухой деревне, нутром чуял границу, за которую лучше не заступать. Писать напрямую в органы госбезопасности он побоялся: память тридцатых годов крепко сидела в печёнках, а там, как известно, не всегда разбирают, кто первый крикнул «держи вора» — приедут и выметут всех подчистую, вместе с председателем. Поэтому свой аккуратный конверт про «немецкого доцента с антенной» Терентий Митрофанович адресовал в районный отдел милиции — рассудив, что милиция пошумит, оштрафует, припугнёт, но в большую политику не полезет.
Однако председатель не учёл одного: в районе все тоже боялись ответственности.
Дежурный следователь милиции, молодой лейтенант, вскрыл конверт после обеда. Прочитав про бывшего саратовского немца, самодельную антенну на крыше и оторванную голову товарища Хрущёва на сельсоветском щите, лейтенант побледнел так, что веснушки на носу стали цвета чернил. Какая уж тут кража капусты и нарушение правил выпаса! Тут пахло пятьдесят восьмой статьёй, шпионажем и вредительством.
Не дочитывая до конца, лейтенант схватил бумагу и бегом бросился в кабинет начальника райотдела МВД.
Начальник кривошеинской милиции, майор Пантелеймон Поликарпович Перепелица — старый фронтовик с израненным боком, двумя орденами Красной Звезды и хронической язвой желудка, — в этот момент как раз разводил в гранёном стакане питьевую соду. Пробежав глазами фиолетовые каракули анонимки, Пантелеймон Поликарпович поперхнулся шипучей водой, крякнул и уставился на листок так, словно из конверта вылезла живая гадюка.
В голове опытного милиционера тут же закрутились шестерёнки, отточенные десятью годами службы в таёжной глубинке.
«Вот те и попил чайку с сушками, — мрачно подумал Перепелица, чувствуя, как под ложечкой привычно заныло. — И угораздило же этого кирюшкинского писаку сунуть свой конверт именно в мой ящик! Шёл бы себе в сберкассу или в общество охраны природы — так нет, в милицию попёрся».
Майор покосился на висевший над столом портрет Железного Феликса и мысленно прикинул расклад. С одной стороны, дело пахло крупным керосином: портрет Первого секретаря ЦК изуродован, да ещё и в связке с немецким учёным и неизвестной радиостанцией на слиянии двух великих сибирских рек. С другой стороны, Пантелеймон Поликарпович не вчера на свет родился и отлично знал главный закон районной номенклатуры: в политических делах инициатива наказуема вдвойне.
«Полезешь сейчас разбираться сам, — рассуждал он, прикидывая, стоит ли сыпать в стакан вторую щепотку соды, — выедешь на место, а там, глядишь, и вправду шпионский узел. Скажут: „Куда ты, Перепелица, со своим участковым наганом против империалистической разведки попёр? Следы затоптал, агентуру спугнул, госбезопасность не уведомил!“ А ежели там никакой разведки нет и просто дурак какой-то бумагу в Кирюшках попортил — всё одно крайним останешься: „Почему на политический инцидент отреагировал без согласования с органами?“ Нет уж, дудки! На фронте я из-под Кенигсберга живым вышел не для того, чтобы в пятьдесят восьмом году на чужой мине подорваться».
К тому же у Перепелицы на носу стоял квартальный отчёт по кражам колхозного сена, нераскрытый угон лошади в соседнем сельсовете и вечная нехватка бензина для единственного райотдельского «газика». Кормить из своего скудного фонда ещё и заезжих столичных ревизоров майор не имел ни малейшего желания.
Решение пришло мгновенно — ясное, как устав караульной службы. Пантелеймон Поликарпович решительно отодвинул стакан с содой и схватился за телефонную трубку — не для того, чтобы звонить в Кирюшки, а, чтобы немедленно сбыть этот горящий уголь из своих рук.
— Не нашей подследственности! — отрезал он стоявшему навытяжку лейтенанту, прикрывая трубку широкой ладонью. — Никакой уголовщины я тут не вижу. Тут чистая политика, оскорбление руководства и неучтённый радиопередатчик! Немедленно в пакет, сургучом запечатать и под роспись — в районный отдел КГБ! И чтоб через десять минут у меня и духу этой бумаги в сейфе не было!
6. КГБ СССР вступает в дело
И когда к вечеру в тихом кабинете районного уполномоченного КГБ на одном столе сошлись две бумаги — четырёхстраничный трактат второго секретаря райкома о «политическом зигзаге» в Кирюшках и милицейский пакет про «неизвестную радиоточку в доме бывшего спецпереселенца» — даже видавший виды чекист впал в служебный ступор…
Сургучный пакет из милиции с пометкой «Совершенно секретно. Весьма срочно» лёг на зелёное сукно стола начальника Кривошеинского районного отделения УКГБ майора Нестора Пафнутьевича Скоробогатова в половине четвёртого пополудни.
Майор Скоробогатов был человеком старой, ещё бериевско-абакумовской закалки, чудом уцелевшим после недавних партийных чисток. Последние три года он жил в состоянии тихого, перманентного ступора, стараясь дышать вполсилы. С одной стороны, сверху требовали неусыпной бдительности против происков империализма. С другой — после Двадцатого съезда и развенчания культа личности за любой «перегиб на местах» можно было в два счёта положить партбилет на стол и отправиться в народное хозяйство — заведовать баней или лесопилкой.
Вскрыв милицейский пакет, Нестор Пафнутьевич надел роговые очки, пробежал глазами фиолетовые строчки анонимки про немецкого доцента и неизвестную радиоточку на крыше, и его аккуратно подстриженные усы мелко задрожали. Первые два часа майор ещё пытался уговорить себя, что бумага эта — плод пьяной горячки какого-нибудь деревенского сутяжника, и боялся дать делу ход раньше времени.
Но когда к вечеру в тихом кабинете районного уполномоченного КГБ на одном столе сошлись две бумаги — четырёхстраничный трактат второго секретаря райкома о «политическом зигзаге» в Кирюшках и милицейский пакет про «неизвестную радиоточку в доме бывшего спецпереселенца» — даже видавший виды чекист почувствовал, как по спине между лопаток пополз ледяной пот.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

