Верой и Правдой

– В Архангельске ты будешь не один, – сказал Ромодановский, разворачивая на столе карту. – С тобой будет наш человек, Клим Назаров. Будет твоими глазами и ушами среди простого люда. Ты же будешь стараться под разными предлогами поработать наверху, среди купцов и чиновников. Искать связи. Задача – выявить всех, кто связан с Фламандом, и главное – выяснить, что затевает этот алхимик. Государь подозревает, что это не только шпионаж, а нечто большее. Возможно, покушение. Возможно, диверсия. Возможно, что-то ещё, чего мы не знаем. Ты должен узнать. И предотвратить.

Денис молча кивнул. Он чувствовал, как ответственность давит на плечи тяжёлым грузом.

– В случае успеха, – продолжал Ромодановский, – государь обещал тебе чин капитан-лейтенанта. Это немало для человека твоего происхождения. Но запомни: провал будет означать не только твою смерть. Он будет означать, что враги наши добьются своего. А что тогда будет с Россией – один Бог ведает. Так что не подведи.

Последний месяц подготовки был самым интенсивным. Денис изучал все доступные данные по Архангельску: улицы, причалы, дома, кабаки, где обычно собираются нужные люди.

– Там, в Архангельске, у меня своих людей нет, – говорил Клим Назаров, почесывая затылок. – Но найду подходящих друзей, я общительный малый! Грузчики, рыбаки, бабы рыночные. Они много чего видят и слышат. Если надо будет, через них любую информацию добудем. А ты, Денис Спиридоныч, барин для них. К тебе у них доверия не будет, а ко мне – запросто.

Денис учил Клима азам конспирации: как запоминать лица, как передавать записки, как заметать следы. Назаров учился старательно, хотя и ворчал, что «это всё не по-нашему, по-простому надёжней».

Настал день отъезда. Утро выдалось серым, ветреным. На Неве взламывался лёд, и по реке плыли грязные, рыхлые льдины. Денис стоял, одетый в новый, но неброский мичманский мундир, с небольшим сундучком в руках. Рядом переминался с ноги на ногу Клим, одетый по-походному – в тулуп, валенки, с мешком за плечами.

Ромодановский проводил их до самой заставы. На прощание он крепко пожал Денису руку и сказал:

– Помни, мичман, чему тебя учили. Ты теперь не только моряк. Ты – оружие государево. Острое, тонкое. Имей терпение, будь осторожен, но когда надо – действуй решительно. И ещё – никогда не верь никому до конца. Даже своим. В нашем деле доверие – роскошь непозволительная.

Денис кивнул. Сани тронулись. Под полозьями заскрипел снег, смешанный с песком. Петербург, с его шпилями и дымными трубами, медленно уплывал назад. Впереди была долгая дорога на север, в город, где его ждала смертельная игра.

Чем дальше уходили сани, тем сильнее в душе Дениса росло сомнение. Он был обучен, вооружён знаниями, у него был план. Но хватит ли этого? Сможет ли он, бывший степняк, бывший пленный, бывший никому не нужный мичман, противостоять изощрённому уму Фламанда, могуществу неизвестных вельмож, коварству английской разведки? Сможет ли он защитить тех, кто остался здесь, в Петербурге, и кто станет заложниками его успеха или неудачи? Сани мерно покачивались, унося его навстречу неизвестности.

Глава 12

Дорога назад в Архангельск заняла еще больше времени, чем путь в Петербург. Зима вступила в свои права окончательно, превратив просёлки в непроходимые снежные пустыни, а реки – в гулкие ледяные дороги. Денис ехал на обычной ямской повозке, закутанный в выданный ему казенный овчинный тулуп, и старался ничем не выделяться среди прочих пассажиров – мелких торговцев, отставных солдат, монахов. Тяжёлый свинцовый медальон с двуглавым орлом и тайной печатью, вручённый ему на прощание безликим служителем из Тайной канцелярии, жёг ему грудь под одеждой – знак доверия и смертельный ярлык одновременно. Он посмотрел на Клима, дремавшего рядом, укутавшись в тулуп. Этот простой парень, ставший его союзником, верил в него. Верил, как ни странно, сам государь. Сомнение по-прежнему грызло его изнутри, но он знал, что назад дороги нет. Он сделает то, что должен. Или погибнет. Иного не дано.

Когда, наконец, из-за леса показались знакомые, почерневшие от времени и влаги деревянные башни Архангельска, а в нос ударил знакомый, неистребимый запах соленой рыбы, дыма и смолы, Денис почувствовал не облегчение, а сдавленную, глухую тревогу. Они наскоро попрощались с Климом, он вышел раньше. А Денис вернулся, словно в другую жизнь. Тот же город, те же крики извозчиков у Гостиного двора, тот же скрип флюгеров на шатровых колокольнях и вечный ветер с Двинской губы, несущий колючую снежную крупу. Но он сам был уже иным. Не мичманом, мечтающим о карьере, а тайным агентом, заложником чужой воли, человеком с клеймом, пусть и невидимым.

Он снял ту же самую покосившуюся избу на самом краю поморской слободки. Её хозяйка, вдова лоцмана встретила его молчаливым, испуганным поклоном – слухи, видимо, уже достигли города и обросли чудовищными подробностями. Когда он переступил порог своего старого жилища, холод и запустение ударили ему в лицо. Печь была холодной, на столе лежал толстый слой пыли, смешанной с пеплом, в углу висела паутина. Это место, когда-то бывшее убежищем, теперь казалось ему сырой, темной клеткой, преддверием тюрьмы, из которой он только что выбрался.

Дни потянулись мучительно долго, серой, однообразной чередой. Он вышел на службу. Капитан принял его без лишних слов, лишь кивнув и сухо бросив: «Работай». Никаких вопросов, никаких расспросов. Но в этой молчаливости было больше подозрения, чем в открытых допросах. Денис выполнял свои обязанности механически: проверял глубины, осматривал такелаж, составлял рапорты. Его мысли были далеко, в мрачных коридорах Тайной канцелярии и в аскетичном кабинете Летнего дворца. Он ловил на себе взгляды сослуживцев и портовых рабочих. Взгляды были разными: у одних – пустое, туповатое любопытство; у других – настороженное, брезгливое отвращение; у третьих – скрытый, но яростный страх. Он научился различать шёпот, долетавший из-за угла склада или из темноты кабака: «ведьмак», «отравитель», «царскую фаворитку извёл», «калмык окаянный». Он делал вид, что не слышит, сжимая до боли черенок измерительного шеста или комкая в кармане рапорт, но внутри всё сжималось в тугой, горький ком от несправедливости и бессильного гнева.

Физически он был надломлен. Казалось, ад застенка не отпускал его. Старые раны, вывихнутые суставы, растянутые связки – все это ныло и гудело, особенно по ночам и на перемену погоды, когда низкое небо давило тяжестью снежных туч. Но ещё хуже было в душе. Ночные кошмары стали его постоянными спутниками. Едва он закрывал глаза, как перед ним снова возникало бесстрастное лицо следователя, слышался скрип блока, ощущалась та самая, невыносимая, разрывающая боль в плечах. Он просыпался посреди ночи в холодном поту, с одышкой, прислушиваясь к стуку собственного сердца и ко всем звукам старого дома: скрипу половиц, завыванию ветра в печной трубе, шуршанию мышей под половицами. Иногда ему слышались отголоски напутствий Ромодановского и Толстого. Сон бежал от него. Денис ворочался, лежал в темноте, уставившись в потолок. Его разъедали сомнения. Зачем царь спас его? Чтобы бросить здесь, на краю земли, с невыполнимой задачей? Чтобы он, изгой, сломленный и больной, сам, как падаль, исчез в этом враждебном городе? Он терял веру не только в свой успех, но и в сам смысл своего существования. Чувство собственной ничтожности и обреченности опутывало его плотнее, чем ледяной туман над Двиной по пути на работу.

Да, дальше всё так и было, как он рассказывал годы спустя Ломоносову. Калмыкова свалила горячка. Он мысленно уже прощался с жизнью…

Но его дверь, пропустив в избу облако колючего морозного воздуха и скупой белый свет зимнего утра, отворилась. В проеме, отряхивая с валенок снег, стояла девушка. Евдокия Красина, Дуняша стала его ангелом-хранителем. Она теперь часто сидела у печи, на низкой скамье. Ее рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, отсвечивали в огненном отблеске пламени, а лицо, озаренное этим теплым светом, было спокойно и безмятежно. Между ними царило тихое, доверительное молчание, которое было для Дениса важнее любых слов.

Время в Архангельске текло по иному руслу, чем в шумной, строящейся столице. Здесь ритм жизни задавали не царские указы, а морские приливы, смена ветров и сезоны навигации. Порт жил своей собственной, шумной, не умолкающей даже ночью жизнью. Под гулкую, басовитую песню ветра в снастях стоящих на рейде судов, под скрип бесконечных лебедок, под крики ночных сторожей, обходивших с фонарями пакгаузы и амбары, здесь всегда что-то происходило. Ночью приходили и уходили рыбачьи баркасы, шныряли по Двине темные, бесшумные лодки контрабандистов, в кабаках «У тоскующего кита» и «У разбитого якоря» кипели свои, пьяные и кровавые, разборки. Но для Дениса Калмыкова эта вечная, хаотичная суета обрела новый, скрытый, напряженный смысл. Он смотрел на мир иначе. Каждый прибывающий из-за моря корабль, каждый новый, незнакомый человек, появлявшийся в портовой сутолоке, мог быть связан невидимой нитью с той страшной тайной, что тяготела над ним дамокловым мечом и заставляла его выполнять тайную волю царя.

После ночного визита Варлаама прошло несколько недель, наполненных напряженным ожиданием. Воздух в порту, казалось, сгустился от предчувствия. Наконец утром, когда низкое, серое небо едва начало светлеть на востоке, с валового маяка донесся протяжный, тревожный гудок – сигнал о приближении судна с моря. Вскоре на горизонте, разрезая свинцовую гладь Двинской губы, показался силуэт. Он рос, приобретая четкие очертания: стройный, трехмачтовый фрегат с острым, как клинок, носом и высокой кормой. На его гафеле трепетал знакомый Денису по годам учебы в Англии красный флаг с прямым синим крестом – флаг Британского королевского флота. Это был «Сайрен». Белоснежные паруса, туго натянутые попутным норд-вестом, ярко выделялись на фоне хмурого неба, а на фок-мачте уже взвился сигнальный флаг – серия цветных вымпелов, запрашивавших лоцмана для проводки в гавань.

По Архангельскому порту пробежала волна деловитого ажиотажа. Прибытие военного судна ведущей морской державы всегда было событием, сулившим как официальные визиты, так и неофициальную торговлю, обмен новостями и, конечно, шпионаж в обе стороны. Служащие портовой канцелярии в форменных кафтанах появились на причале, ожидая капитанского рапорта. Таможенные чиновники, поправляя треуголки, степенно направлялись к Соборному причалу, где обычно швартовались иностранные военные корабли. Толпа зевак – матросы с других судов, грузчики, мелкие торговцы – собиралась на набережной, лениво обсуждая тоннаж, вооружение и возможный груз фрегата.

Денис стоял в тени высокого пакгауза для хранения пеньки, втиснувшись между двумя бочками со смолой. Отсюда, сквозь частокол мачт стоящих у причала купеческих флейтов и галиотов, был отлично виден фарватер и приближающийся корабль. Калмыков старался быть невидимкой, еще одним любопытным лицом в толпе, но все его существо было напряжено до предела. Сердце колотилось с непривычной частотой, а ладони стали влажными. Где-то там, за высоким фальшбортом, за блестящими от соленых брызг медными пушками, возможно, находился человек, чей подарок стал для него пропуском в ад, и чье имя было ключом ко всему этому кошмару. Роберт Фламанд. Денис почти физически чувствовал его приближение, словно холодное и острое лезвие ножа к горлу.

Он наблюдал, как шлюпка с местным лоцманом, старым помором в овчинном тулупе, отчалила от пристани и направилась к фрегату. Видел, как по вантам «Сайрена» забегали, словно обезьяны, матросы в синих куртках и широких холщовых штанах, убирая паруса под отрывистые, гортанные команды боцмана. Видел, как на квартердеке появилась группа офицеров в темно-синих мундирах с золотыми галунами – и среди них, как ему показалось, высокая, сухая фигура не в морском, а темном, почти монашеском платье. Но рассмотреть лица на таком расстоянии было невозможно.

Когда фрегат, ловко развернувшись против течения, наконец, ошвартовался и с его борта перекинули сходни, Денис, не желая привлекать внимание, медленно покинул свое наблюдательное место и направился прочь. Ему нужно было действовать. Но как? Назаров как назло куда-то пропал, он не выходил на связь уже больше недели.

Вернувшись в избу, он застал Дуняшу за обычным, мирным делом. Она сидела на низкой скамеечке у порога, расстелив на коленях холстину, и чистила свежепойманных сигов. Ловкие движения ножа снимали серебристую чешую, которая падала, переливаясь на солнце, мертвым дождем. Запах свежей рыбы, моря и влажного дерева наполнял сени. Увидев его озабоченное лицо, она лишь чуть приподняла брови.

– Фрегат пришел, – тихо сказал он, опускаясь на корточки рядом с ней. – Английский. «Сайрен».

Она кивнула, не отрываясь от работы, но её движения стали чуть более сосредоточенными.

– Чую я нутром, дело это нечистое, Денис, – произнесла она так же тихо. – Ветер с моря принес не просто корабль. Смотри, береги себя. Не лезь напролом.

– Мне нужно попасть на тот корабль, – прошептал он, глядя на её руки. – Или хотя бы увидеть проклятого англичанина вблизи. Узнать, с кем он здесь общается.

Дуняша на мгновение задумалась, потом отложила нож и рыбу, вытерла руки о передник.

– Я могу попробовать. Не на корабль, конечно, а… поближе. Под видом торговки. Рыбу, ягоды моченые, грибы соленые ношу по домам, в том числе и к приказчикам в иностранные конторы. Может, услышу разговоры, слухи какие-то. Или увижу.

Денис с удивлением и тревогой посмотрел на неё. Он никогда не сомневался в её смелости и природной сметке, но мысль послать её, эту девушку, в самое логово потенциального врага, к людям, которые могут и убить неудобного свидетеля, заставила его кровь похолодеть.

– Нельзя. Слишком опасно! Ты же сама говоришь – дело нечистое. Эти люди… они не остановятся ни перед чем.

– А тебе не опасно? – она посмотрела на него прямо, и в её ясных глазах не было страха, лишь спокойная, железная решимость. – Тебя уже один раз чуть не убили, пытали, ломали. А я… я кто? Простая поморка, торговка с коробом. На меня и внимания-то не обратят. Кто станет трогать девицу, что рыбу да ягоды разносит? Для них я – словно печная собачка, мебель. Да и Яков, приказчик у англичан в конторе, он из наших, с Выселок, я ему не раз дичину для стола поставляла. Разговориться можно.