Верой и Правдой

Тот долго молча смотрел на подшивку, потом тяжело вздохнул.

– Видишь? Паутина. Одно дело тянется за другое. Власов был связан с людьми Соловьёва, которого когда-то гонял Волконский. А те, в свою очередь, имели дела с сибирскими поставщиками, которые обкрадывали казну вместе с Гагариным. И на всех этажах – свои покровители в Сенате, в коллегиях, при дворе. Мы тут бьёмся, как рыба об лёд, вытаскивая одного воришку, а за ним стоит десяток таких же, а за теми – вельможа, которого тронуть нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Денис.

– Потому что у вельможи тоже есть покровитель. А у того покровителя – сам государь, который ему верит. – Селунский замолчал, а потом добавил тише, будто говоря сам с собой: – Пашков, говорят, получил за дело Гагарина целое село с деревнями. Хороший куш. Но это и мишень на спине. Чем крупнее рыба, которую ты поймал, тем больше акул за ней начинают кружить. Они никогда не простят.

В этих словах была горькая правда всей системы. Независимость «майорских» канцелярий была призрачной. Они зависели от воли одного человека – Петра. А его воля могла быть изменчива, отягощена политикой, личными симпатиями. Следователь, идущий против могущественного фаворита, рисковал не просто карьерой, а жизнью, как Волконский. И даже успех, как у Пашкова, сулил не только награды, но и зависть, и вечную угрозу расплаты, когда покровитель уйдёт.

Работая бок о бок с Селунским, Денис стал замечать и другое. На их канцелярию, как и на другие, оказывалось давление. Приходили письма от важных персон с «рекомендациями» по ходу следствия. Иногда исчезали отдельные документы из дел. Селунский молча принимал эти удары, аккуратно фиксируя их в своих записях «на случай, если государь спросит». Он учил Дениса главному: «Будь точен, как часы. Пусть каждый твой шаг, каждая цифра будут задокументированы. Это единственная твоя защита. Твоя правда – в бумагах. Без них ты – никто, и тебя сотрут в порошок».

Именно эта «бумажная правда» в конечном итоге спасла и самого Дениса. Когда через несколько месяцев капитан Артамонов, курировавший его «дело» со стороны Преображенского приказа, затребовал все материалы для очередного доклада, Селунский представил не только выводы, но и безупречно составленные тома документов, сводки, финансовые выкладки, сделанные, в том числе, рукой Дениса. Эта кипа бумаг, где всё было разложено по полочкам, оказалась весомее любых доносов. Она показывала не вину, а работу. Цепочку событий. И Петр, которому, вероятно, доложили суть, увидел в этом не оправдание, а подтверждение своей мысли: во всём нужны системные, а не сиюминутные меры.

В тот день, когда Денису объявили об окончании его «прикомандирования» и о задании —вернуться в Архангельск для дальнейшего расследования английского следа, – он пришёл в кабинет Селунского попрощаться.

– Спасибо, капитан. За науку.

Селунский, не поднимая глаз от бумаг, кивнул.

– Помни, Калмыков, что я тебе говорил. Государь строит новую машину правосудия. «Майорские» канцелярии, фискалы, а теперь, говорят, задумал и прокуратуру – чтобы всё это сверху обозревать. Машину. Но машину приводят в движение люди. А люди бывают разные: как Пашков, как Волконский вначале… и как Волконский в конце. Иди. И смотри в оба. Не только за врагами. За собой тоже.

Денис вышел на сырую, туманную улицу. Он уносил с собой не только свободу, но и тяжёлое, взрослое знание. Он увидел изнанку великих петровских преобразований – не парадные фасады коллегий и ассамблей, а грязные, кровавые кулисы борьбы за эти преобразования. Он понял, что «аглицкий» след – лишь один из многих узлов в гигантской паутине сопротивления новому порядку. И что его личная война теперь была частью этой большой, безжалостной войны государства с самим собой, где следователи могли становиться преступниками, а вчерашние палачи коррупции – её новыми столпами. Но идти назад было нельзя. Только вперёд, держа в голове холодный, точный почерк отчётов и помня о петле, качающейся на ветру где-то у стен крепости, – судьбе первого следователя.

***

Время тянулось невероятно долго. На пятом месяце обучения Ромодановский вызвал Калмыкова к себе и сообщил, что из Архангельска получены новые сведения: Фламанд действительно собирается туда, но не раньше чем через месяц. За это время Денис должен был не только завершить обучение, но и разработать план действий, заранее изучить досье на всех возможных участников заговора, включая купцов и нескольких дворян, замеченных в связях с англичанами.

– В Архангельске ты будешь не один, – сказал Ромодановский, разворачивая на столе карту. – С тобой будет наш человек, Клим Назаров. Будет твоими глазами и ушами среди простого люда. Ты же будешь стараться под разными предлогами поработать наверху, среди купцов и чиновников. Искать связи. Задача – выявить всех, кто связан с Фламандом, и главное – выяснить, что затевает этот алхимик. Государь подозревает, что это не только шпионаж, а нечто большее. Возможно, покушение. Возможно, диверсия. Возможно, что-то ещё, чего мы не знаем. Ты должен узнать. И предотвратить.

Денис молча кивнул. Он чувствовал, как ответственность давит на плечи тяжёлым грузом.

– В случае успеха, – продолжал Ромодановский, – государь обещал тебе чин капитан-лейтенанта. Это немало для человека твоего происхождения. Но запомни: провал будет означать не только твою смерть. Он будет означать, что враги наши добьются своего. А что тогда будет с Россией – один Бог ведает. Так что не подведи.

Последний месяц подготовки был самым интенсивным. Денис изучал все доступные данные по Архангельску: улицы, причалы, дома, кабаки, где обычно собираются нужные люди.

– Там, в Архангельске, у меня своих людей нет, – говорил Клим Назаров, почесывая затылок. – Но найду подходящих друзей, я общительный малый! Грузчики, рыбаки, бабы рыночные. Они много чего видят и слышат. Если надо будет, через них любую информацию добудем. А ты, Денис Спиридоныч, барин для них. К тебе у них доверия не будет, а ко мне – запросто.

Денис учил Клима азам конспирации: как запоминать лица, как передавать записки, как заметать следы. Назаров учился старательно, хотя и ворчал, что «это всё не по-нашему, по-простому надёжней».

Настал день отъезда. Утро выдалось серым, ветреным. На Неве взламывался лёд, и по реке плыли грязные, рыхлые льдины. Денис стоял, одетый в новый, но неброский мичманский мундир, с небольшим сундучком в руках. Рядом переминался с ноги на ногу Клим, одетый по-походному – в тулуп, валенки, с мешком за плечами.

Ромодановский проводил их до самой заставы. На прощание он крепко пожал Денису руку и сказал:

– Помни, мичман, чему тебя учили. Ты теперь не только моряк. Ты – оружие государево. Острое, тонкое. Имей терпение, будь осторожен, но когда надо – действуй решительно. И ещё – никогда не верь никому до конца. Даже своим. В нашем деле доверие – роскошь непозволительная.

Денис кивнул. Сани тронулись. Под полозьями заскрипел снег, смешанный с песком. Петербург, с его шпилями и дымными трубами, медленно уплывал назад. Впереди была долгая дорога на север, в город, где его ждала смертельная игра.

Чем дальше уходили сани, тем сильнее в душе Дениса росло сомнение. Он был обучен, вооружён знаниями, у него был план. Но хватит ли этого? Сможет ли он, бывший степняк, бывший пленный, бывший никому не нужный мичман, противостоять изощрённому уму Фламанда, могуществу неизвестных вельмож, коварству английской разведки? Сможет ли он защитить тех, кто остался здесь, в Петербурге, и кто станет заложниками его успеха или неудачи? Сани мерно покачивались, унося его навстречу неизвестности.

Глава 12

Дорога назад в Архангельск заняла еще больше времени, чем путь в Петербург. Зима вступила в свои права окончательно, превратив просёлки в непроходимые снежные пустыни, а реки – в гулкие ледяные дороги. Денис ехал на обычной ямской повозке, закутанный в выданный ему казенный овчинный тулуп, и старался ничем не выделяться среди прочих пассажиров – мелких торговцев, отставных солдат, монахов. Тяжёлый свинцовый медальон с двуглавым орлом и тайной печатью, вручённый ему на прощание безликим служителем из Тайной канцелярии, жёг ему грудь под одеждой – знак доверия и смертельный ярлык одновременно. Он посмотрел на Клима, дремавшего рядом, укутавшись в тулуп. Этот простой парень, ставший его союзником, верил в него. Верил, как ни странно, сам государь. Сомнение по-прежнему грызло его изнутри, но он знал, что назад дороги нет. Он сделает то, что должен. Или погибнет. Иного не дано.

Когда, наконец, из-за леса показались знакомые, почерневшие от времени и влаги деревянные башни Архангельска, а в нос ударил знакомый, неистребимый запах соленой рыбы, дыма и смолы, Денис почувствовал не облегчение, а сдавленную, глухую тревогу. Они наскоро попрощались с Климом, он вышел раньше. А Денис вернулся, словно в другую жизнь. Тот же город, те же крики извозчиков у Гостиного двора, тот же скрип флюгеров на шатровых колокольнях и вечный ветер с Двинской губы, несущий колючую снежную крупу. Но он сам был уже иным. Не мичманом, мечтающим о карьере, а тайным агентом, заложником чужой воли, человеком с клеймом, пусть и невидимым.

Он снял ту же самую покосившуюся избу на самом краю поморской слободки. Её хозяйка, вдова лоцмана встретила его молчаливым, испуганным поклоном – слухи, видимо, уже достигли города и обросли чудовищными подробностями. Когда он переступил порог своего старого жилища, холод и запустение ударили ему в лицо. Печь была холодной, на столе лежал толстый слой пыли, смешанной с пеплом, в углу висела паутина. Это место, когда-то бывшее убежищем, теперь казалось ему сырой, темной клеткой, преддверием тюрьмы, из которой он только что выбрался.

Дни потянулись мучительно долго, серой, однообразной чередой. Он вышел на службу. Капитан принял его без лишних слов, лишь кивнув и сухо бросив: «Работай». Никаких вопросов, никаких расспросов. Но в этой молчаливости было больше подозрения, чем в открытых допросах. Денис выполнял свои обязанности механически: проверял глубины, осматривал такелаж, составлял рапорты. Его мысли были далеко, в мрачных коридорах Тайной канцелярии и в аскетичном кабинете Летнего дворца. Он ловил на себе взгляды сослуживцев и портовых рабочих. Взгляды были разными: у одних – пустое, туповатое любопытство; у других – настороженное, брезгливое отвращение; у третьих – скрытый, но яростный страх. Он научился различать шёпот, долетавший из-за угла склада или из темноты кабака: «ведьмак», «отравитель», «царскую фаворитку извёл», «калмык окаянный». Он делал вид, что не слышит, сжимая до боли черенок измерительного шеста или комкая в кармане рапорт, но внутри всё сжималось в тугой, горький ком от несправедливости и бессильного гнева.

Физически он был надломлен. Казалось, ад застенка не отпускал его. Старые раны, вывихнутые суставы, растянутые связки – все это ныло и гудело, особенно по ночам и на перемену погоды, когда низкое небо давило тяжестью снежных туч. Но ещё хуже было в душе. Ночные кошмары стали его постоянными спутниками. Едва он закрывал глаза, как перед ним снова возникало бесстрастное лицо следователя, слышался скрип блока, ощущалась та самая, невыносимая, разрывающая боль в плечах. Он просыпался посреди ночи в холодном поту, с одышкой, прислушиваясь к стуку собственного сердца и ко всем звукам старого дома: скрипу половиц, завыванию ветра в печной трубе, шуршанию мышей под половицами. Иногда ему слышались отголоски напутствий Ромодановского и Толстого. Сон бежал от него. Денис ворочался, лежал в темноте, уставившись в потолок. Его разъедали сомнения. Зачем царь спас его? Чтобы бросить здесь, на краю земли, с невыполнимой задачей? Чтобы он, изгой, сломленный и больной, сам, как падаль, исчез в этом враждебном городе? Он терял веру не только в свой успех, но и в сам смысл своего существования. Чувство собственной ничтожности и обреченности опутывало его плотнее, чем ледяной туман над Двиной по пути на работу.

Да, дальше всё так и было, как он рассказывал годы спустя Ломоносову. Калмыкова свалила горячка. Он мысленно уже прощался с жизнью…

Но его дверь, пропустив в избу облако колючего морозного воздуха и скупой белый свет зимнего утра, отворилась. В проеме, отряхивая с валенок снег, стояла девушка. Евдокия Красина, Дуняша стала его ангелом-хранителем. Она теперь часто сидела у печи, на низкой скамье. Ее рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, отсвечивали в огненном отблеске пламени, а лицо, озаренное этим теплым светом, было спокойно и безмятежно. Между ними царило тихое, доверительное молчание, которое было для Дениса важнее любых слов.