Тропы земные, тропы небесные

— Я… я больше по железу, — честно призналась она, поджимая лапки. — Буквы у меня получаются, как у кузнеца молотком.

Григорий улыбнулся, и в улыбке этой было что-то отеческое.

— Искусство требует времени. И терпения. Как вот это… — он показал на пергаментный лист, который нес под мышкой. На нём был выведен всего один знак — заставка, невероятной сложности и красоты. Переплетение стилизованных зверей, птиц, растительных побегов, образующее огромную, сияющую киноварью (ярко-красной краской) букву «И» - Ижеи. — Один знак. Восемь дней работы. Каждая линия — молитва. Каждый завиток — дыхание. Киноварь… — он тронул пальцем ярко-красный элемент. — Цвет крови Христовой. Символ жертвы и любви. Такую красоту нельзя на раз-два сотворить. Ее надо выносить. Выстрадать.

Монетка, рассматривая заставку, тихо свистнул.

— Миниатюра. Ювелирное искусство на пергаменте. Вес этих восьми дней ощущается в каждой линии. Терпение, достойное титана. Или… очень преданного своему делу человека.

— А что внутри? — спросил Ужастик, подползший и заглядывающий через плечо Григория. — Там же целая книга! Ты её… всю так пишешь? Буковки все, одну за другой? Это ж… — он попытался представить масштаб, — …это ж до старости!

Григорий кивнул, и в глазах его светилась не усталость, а какая-то тихая, сосредоточенная радость.

— До старости, малый. До последнего дыхания. Ибо пишу не просто слова. Пишу Слово Вечное. И каждый знак, каждая буквица должны быть достойны Его. Это… путь. Долгий путь. Но идущий по нему — не один. — Он посмотрел в небо, где сквозь осенние облака пробивался слабый луч солнца.

Сиф смотрела на писца, на его худые, но сильные пальцы, державшие перо, на его лицо, озаренное внутренним светом. Она понимала дерзость полета на скейте, преодоление препятствий. Но здесь была иная дерзость. Дерзость терпения. Дерзость кропотливого, ежедневного подвига творения. Тропа, которую прокладывал Григорий, была невидима глазу, но она вела сквозь века. И команда СМУФ невольно ступила на неё, запачканная новгородской глиной и брызгами от кипящих чернил, но навсегда впечатленная тихим величием этого труда.

Глава 5. Остромирово Евангелие. Буква как ювелирное искусство

Скрипторий в палатах посадника Остромира был не похож на тесную монастырскую келью брата Мефодия, того самого Константина Философа, который в своё время примет имя Кирилл — известное сегодня каждому школьнику. Так вот. Скрипторий — просторная, светлая горница на втором этаже терема. Большие слюдяные окна пропускали рассеянный осенний свет. Воздух был напоён запахами воска, древесины, кожи и всё той же вездесущей, но здесь — благородной, как старая реликвия, — чернильной пыли. Вдоль стен стояли широкие дубовые столы, заваленные свитками, листами пергамента, каламами, ножами для подрезки пера, пузырьками с красками. Но центром вселенной здесь был стол Григория. На нем, под особым наклоном, лежал огромный лист пергамента невероятной белизны и гладкости. Это была страница будущего Остромирова Евангелия. Рядом, в идеальном порядке, стояли чернильницы: с густым черным зельем Никиты, с драгоценной киноварью, с зелёной краской — ярь-медянкой и с голубой «лазорью». Кисти из тончайшего беличьего волоса лежали, словно маленькие священные жезлы.

Сам Григорий сидел недвижимо, склонившись над листом. В правой руке он держал гусиное перо, остро срезанное и тонко расщеплённое на самом кончике. Левая рука, для верности, слегка прижимала пергамент. Дыхание его было почти неслышным. Он писал. Не просто выводил буквы — он творил их, как великий скульптор ваяет из мрамора. Каждый штрих был выверен, плавен, невероятно точен. Буквы ложились на белоснежную поверхность ровными, тёмными строчками — это устав! Прямые, как копья, с едва заметными утолщениями на концах основных вертикалей — «каплями». Междустрочие ровное, словно прочерченное по незримой линейке. Это был не почерк — это было ювелирное искусство, застывшее в чернилах! Священные слова обретали плоть под его рукой.

Команда СМУФ затаилась в дальнем углу горницы, боясь не то что чихнуть, а даже дышать шумно. Монетка сидел на подоконнике, наблюдая за работой мастера с почтительным благоговением. Сиф прислонилась к стене, её взгляд скользил по линиям текста, пытаясь уловить ритм, музыку этой немой работы. Ужастик пристроился под столом, боясь шевельнуться, но не в силах оторвать глаз от волшебного танца пера.

— Двести девяносто четыре листа… — прошептал Монетка, словно про себя. — Каждый — как этот. Очищенный, выглаженный пемзой и мелом пергамент. Каждая буква — шедевр уставного письма. Заставки, инициалы, украшенные киноварью, золотом… Месяцы? Годы труда одного человека. Феноменальная концентрация. Абсолютная преданность делу. Вот она — истинная цена слова, запечатленного для вечности!

— Т-с-с. А если он… чихнет? — прошептал Ужастик из-под стола, его голос дрожал от ужаса перед возможной катастрофой. — Или рука дрогнет? Или муха сядет? Весь труд насмарку!

— Тогда, — так же тихо ответил Монетка, — он аккуратно соскоблит ножом ошибочную черту, отполирует место пемзой и напишет заново. Идеал не терпит суеты. Или несовершенства.

Григорий дописал строчку. Он не спеша отложил перо, потянулся, разминая затекшие пальцы и спину. Его взгляд упал на гостей. Он улыбнулся — устало, но тепло.

— Не бойтесь, малые, — сказал он. — Я не святой лик пишу, где дух святой трепещет над каждой линией. Хотя… — он посмотрел на пергамент, — каждое слово здесь — свято. Но дышать можно. И говорить. Только тихо.

Сиф сделала осторожный шаг вперед.

— Это… невероятно, — сказала она искренне, указывая на страницу. — Каждая буква такая ровная. И… Словно живая.

Григорий рассмеялся тихим, грудным смехом.

— Привычка, милая. И любовь. И еще… — он поднял свое перо, — хороший инструмент. Перо от левого крыла гуся — самое упругое. И умение его наточить — целая наука. — Он показал тонкий нож и брусок. — Но главное — здесь. — Он приложил руку к сердцу. — И здесь. — Он постучал пальцем по лбу. — Видеть строку до того, как она ляжет на пергамент. Слышать ритм слов. Знать каждую буквицу, как родного сына или доченьку.

Он взял новый лист — чистый, ослепительно белый. На нём был намечен легким нажимом карандаша из свинца лишь контур огромной буквицы — инициала. Буква «В» - Веди. Начало Евангелия от Иоанна: «В начале бе Слово…». Этот инициал должен был стать шедевром — переплетением звериного орнамента, листьев аканфа и сложнейших плетёнок.

— Вот, где душа развернётся, — сказал Григорий, беря тончайшую кисть и окуная её в киноварь. — Кровь Слова. Основа всего.

Он начал выводить первый, основной контур буквы. Рука его была тверда, линии — уверенны и плавны. СМУФы замерли, наблюдая, как на белом поле рождается огненная, сложная вязь. Григорий погрузился в работу, его лицо стало непроницаемой маской сосредоточенности. Мир сузился до кончика его инструмента и киноварной линии на пергаменте.

И вот, когда буква «В» уже обрела свои величественные очертания, а Григорий перешел к проработке внутреннего орнамента — тончайших веточек и завитков, — случилось непредвиденное. Он замер. Кисть остановилась в воздухе. Его брови сдвинулись. Он смотрел на букву, потом на эскиз, висевший рядом на стене, потом снова на букву. Что-то было не так. Не хватало… завершающего штриха. Элемента, который должен был связать композицию, придать ей законченность и особый смысл. Он знал, что-то должно быть там, в самом сердце плетёнки, но… забыл. Забыл, что именно! Месяцы назад, когда делал эскиз, он ясно видел это в уме. А теперь… пустота. Проклятая пустота!

— Нет… — прошептал он, и в его голосе прозвучала настоящая боль. — Не может быть… Забыл. Как же так? Что там должно быть? Рыбка? Птица? Цветок трилистника?.. — Он провел рукой по лицу, оставив легкий киноварный отпечаток на лбу. — Нет, всё не то… Всё не то!

Тишина в горнице стала гнетущей. Даже Ужастик почувствовал отчаяние мастера. Сиф и Монетка переглянулись. Помочь? Но как? Они не знали замысла Григория.

И тут Монетка, сидевший на подоконнике, увидел за окном. На голой ветке старой рябины, уже предлагавшей свои ягоды птицам, сидела… сорока. Черно-белая, стремительная, с длинным, похожим на плетёный шнур, хвостом. Она что-то выклёвывала из трещины в коре, её клюв был повернут в профиль — острый, четкий, уверенный.

Идея, яркая, как киноварь, блеснула в вороньем уме. Монетка вспомнил древние славянские поверья. Сорока — вещунья, птица новостей, но также… символ проворства и даже… намек на евангельский образ? Не птица ли ворон приносила пищу пророку Илие? Но сорока… она была здесь, сейчас, перед окном! Её стремительный профиль, ееё хвост-косица…

— Хвост! — громко каркнул Монетка, забыв про тишину. — Косица! Завиток! Как у неё! — Он клювом ткнул в окно, где сидела сорока.

Григорий вздрогнул и обернулся. Его взгляд устремился к окну. Он увидел сороку. Увидел ееё острый, повернутый в профиль клюв, похожий на изящный крючок. Увидел длинный, грациозный хвост, заканчивающийся плетёным узором перьев. И в его глазах вспыхнуло озарение.

— Да! — воскликнул он. — Да! Клюв! И косица! Знак вести! Знак начала! Именно! Как же я забыл! — Он схватил кисть, не обращая внимания на киноварь, капнувшую на стол. Новый прилив энергии заставил его руки летать над пергаментом. В сердцевину сложного орнамента буквицы «В» он вписал изящный, стилизованный профиль птичьей головы с острым клювом, а из нижней части буквы вывел тонкий, сложный элемент, напоминающий плетеный птичий хвост — косицу. Это был последний штрих, связующее звено. Буква ожила, обрела динамику, смысл. Теперь это был не просто узор. Это был символ — начала, Благой Вести, которую несет птица.

— Браво, пернатый советник! — Григорий обернулся к Монетке, его лицо сияло благодарностью и радостью. — Ты подсказал! Ты напомнил! Спасибо тебе!

Монетка важно склонил голову.

— Случайное наблюдение. Удача. Но иногда именно случайность возвращает утраченное звено в цепи замысла...

В этот момент под столом раздался громкий БА-БАХ! и звон разбитого стекла. Все вздрогнули. Ужастик, пытавшийся рассмотреть работу Григория поближе и потянувшийся из-под стола, зацепился завязкой шапки за ножку табурета, на котором стояла небольшая, но очень важная склянка с лазоревой краской — ультрамарином, привезённым, возможно, с самого Востока. Склянка рухнула на каменный пол и разбилась вдребезги. Драгоценная синева, цвет небесной чистоты, растеклась по полу, как крошечное озеро.

— О-о-ой! — завизжал Ужастик. — Я… Это шапка! Опять шапка!

Григорий замер. Его взгляд перёшел от сияющей киноварью буквы к синему пятну на полу. На его лице не было гнева. Была… усталая покорность судьбе. Он вздохнул.

— Лазорь… — прошептал он. — Цена — золотая гривна, не меньше. И где теперь её сыщешь…

— Ужастик! — зашипел Монетка. — Ты… ты ходячее бедствие в своей шапке! Ты же только что разбил кусочек неба!

Но Сиф уже действовала. Да, у Ужастика иногда плохие отношения с красками, но он остаётся её другом. Она просто схватила со стола большой чистый лист промокательной бересты (использовавшейся для удаления излишков чернил) и, как лопатой, начала аккуратно, но быстро сгребать драгоценную лужу ультрамарина на бересту. Синяя краска жадно впитывалась в пористую поверхность.

— Быстро, Григорий! — крикнула Сиф. — Чистая склянка! Или… вот! — Она указала на небольшую пустую глиняную плошку для смешивания красок.

Григорий, опомнившись, протянул плошку. Сиф ловко перенесла в нее пропитанную ультрамарином бересту.

— Краска в бересте! — сказала она. — Не пропадет! Можно потом… выжать или размочить! Главное — не растерять!

Григорий взял плошку с синей берестой, как святыню. Он посмотрел на Сиф, на перепуганного Ужастика, на синее пятно на полу, на спасенную краску.

— Спасибо тебе, — сказал он тихо. — И тебе, малый, — он кивнул Ужастику, — за… напоминание о бренности всего земного. И о ценности мгновенного решения. — Он поставил плошку с берестой на стол. — Этот ультрамарин… он теперь особый. Впитал в себя и небо, и землю, и ваше… странное присутствие. Буду помнить.

Он вернулся к своему столу, к буквице «В», сиявшей киноварью. Тень досады ушла. Осталась лишь сосредоточенная ясность. Он взял кисть, окунул её в чернила Никиты и продолжил писать ровные, вечные строки устава. Команда СМУФ снова затаила дыхание. Они видели, как рождается не просто книга. Рождалось чудо. Чудо терпения, мастерства и веры, запечатленное на пергаменте, который переживет века, войны, пожары и донесёт далеким потомкам бессмертное Слово и частичку души дьяка Григория. Где-то в причудливом орнаменте буквицы «В», возможно, навсегда останется едва уловимый отголосок птичьего профиля, подсказанного вороном, и едва уловимый отблеск синего пятнышка, краски, спасенной черепахой. Тропы небесного слова и земных судеб переплелись здесь, на их глазах в новгородском скриптории. В один осенний день 1056 года.

Глава 6. Берестяные грамоты: Когда история пишется ножом

Время, словно неугомонный паук, сплело новую паутину для Фути. Воздух Новгорода, еще недавно звонкий от колоколов и шумный от торга, сменился другим — пропитанным сыростью земли, пылью веков и едким запахом тлеющих костров. Вместо теремов и мостовых перед командой СМУФ раскинулся хаотичный лагерь: палатки, натянутые веревки с сохнущим бельем, горы вынутой земли и люди в грязных спецовках, копошащиеся в глубоких, прямоугольных ямах. Это был не древний Новгород, а Новгород середины ХХ века. 1950-е годы. Археологический раскоп на Неревском конце.

Футя, к счастью, приземлился не в шурф, а на относительно ровную площадку у штабеля недавно вынутых бревен — остатков древней мостовой. Хроноблок тихонько потрескивал и шипел, остывая.

— Уф-ф! — Монетка, отряхивая пыль с перьев, огляделся. — Кажись, мы промахнулись веков эдак на девятьсот. Но место узнаваемое. Только… сильно потрепано временем и лопатами. И что это за люди? Одежда странная… И копают, как кроты, но с таким азартом!

— Археологи, — определила Сиф, соскакивая с деки Фути. Её взгляд сразу выхватил детали: аккуратные слои земли в стенках раскопов, мелкие кисточки в руках некоторых копателей, корзины с находками — черепки, кости, куски железа. — Они ищут прошлое. Слой за слоем. Как мы, только медленнее и без хроноблока.

— Ищут прошлое? — Ужастик, прячась за Футю, выглянул одним глазом. — Зачем? Оно же… прошлое. Его уже нет. Оно ушло. Как вчерашний ужин.

— Чтобы понять сегодня, малый, — философски заметил Монетка. — И предугадать завтра. Прошлое — фундамент. А эти люди — каменщики памяти.

Их появление, разумеется, не осталось незамеченным. От палатки с табличкой "Начальник раскопа" отделился человек. Невысокий, коренастый, с умными, усталыми глазами за толстыми стеклами очков и неизменной трубкой в зубах. Лицо его было покрыто слоем пыли, как маской. Это был профессор Артемий Васильевич, легенда новгородской археологии.

— Э-э-э? — произнес он, подходя, и его трубка дернулась. — Откуда… звери? И с… доской? На раскопе? Это же опасно! И запрещено! Как сюда попали?

Сиф, мгновенно сориентировавшись, ведь опыт общения с людьми из разных эпох уже был немалый, сделала шаг вперед.

— Мы… потерялись, — сказала она с максимальной искренностью. — Играли… в путешественников во времени. А тут ваши ямы… и мы засмотрелись. Очень интересно! Что вы ищете?

Профессор смягчился. Энтузиазм к его делу он не мог не приветствовать.

— Ищем, черепашка, голоса из прошлого, — сказал он, махнув трубкой в сторону раскопов. — Не громкие голоса князей или митрополитов. А тихие. Обычных людей. Вот, например… — он достал из кармана спецовки небольшой, аккуратно завернутый в папиросную бумагу предмет. Развернул. Это был продолговатый кусок березовой коры, слегка изогнутый, с процарапанными по внутренней, более светлой стороне, знаками. — Грамота. Берестяная. Нашли утром в слое XIII века. Вот тут — буквы. А вот… — он осторожно повернул грамоту, и СМУФ увидели на обороте грубовато, но выразительно нацарапанное перочинным ножом изображение: всадник на коне, поражающий копьем некоего зверя. Зверь был явно фантастический — с крыльями и разинутой пастью. Дракон.

— Ого! — воскликнула Сиф, рассматривая рисунок. — Да это же… рыцарь! И дракон! Прямо как в сказке! Кто это рисовал? Ребенок?

— Скорее всего, — кивнул профессор, и в его глазах загорелся знакомый команде СМУФ огонек — огонек исследователя, нашедшего клад. — Видите надпись? "Поклон от Онфима к Даниле. Иди сюда…" Дальше текст поврежден. "Иди сюда…" — вероятно, на реку, на игрище. А на обороте — свои фантазии. Учебная грамота мальчика Онфима. Он учился писать, а заодно… мечтал о подвигах. Вот она — живая история. Не летописная повесть, а шепот ребенка из XIII века.

— Онфим… — прошептал Ужастик, завороженно глядя на корявые буквы и энергичный рисунок. — Он, наверное, был совсем обычным ребенком. И дракона боялся по-настоящему?

— Главное — он оставил след, — сказал Монетка, рассматривая грамоту. — Не на пергаменте за золото, а на куске коры, заточенным гвоздем или ножом. Потому что хотел сказать. Хотел позвать друга. Или победить своего дракона на бумаге… вернее, на бересте.