Во вражьей шкуре

Надрывно урча мотором, автобус медленно катился по заснеженным улочкам небольшого подмосковного города. Максим все время смотрел по сторонам, удивляясь тем изменениям в облике тылового населенного пункта, что принесла в него война. Разрушений от бомбардировок почти не было. На пути встретилось лишь одно сгоревшее здание, да и то непонятно от чего пострадавшее и в итоге загоревшееся. А вот все окна в мрачного вида домах были по-фронтовому заклеены крест-накрест полосками бумаги. Иногда попадались вооруженные патрули. А еще Максим часто замечал на стенах зданий агитационные плакаты и указатели бомбоубежищ, написанные большими буквами от руки. На выезде из города вдоль заснеженной дороги рядами стояли многочисленные противотанковые ежи, и была оборудована укрепленная передовая с пулеметными гнездами, соединенными длинными петляющими траншеями, и с многочисленными стрелковыми ячейками, иногда укрытыми сверху для маскировки белыми, в цвет снега, сетями.

По пути была сделана остановка возле еще одного тылового госпиталя. Во время нее в автобус вошли и сели на свободные места еще два бойца, которые, по всей видимости, как и остальные, следовали одним и тем же строгим инструкциям. Еще через полчаса салон пополнился одним солдатом, взятым по дороге возле местного военного комиссариата. В отличие от всех уже присутствовавших в автобусе, он громко поздоровался на входе и посмотрел на всех живым, почти радостным взглядом, на что сразу нарвался на громкое бранное замечание сопровождающего сержанта. Это было напоминанием всем остальным о строгом соблюдении полученных ранее инструкций.

К вечеру, когда темнота только начинала опускаться, автобус, сделав еще пару остановок по пути, во время каждой из которых салон пополнился новыми солдатами-пассажирами, въехал в ворота и пересек КПП некой воинской части, окруженной густым сосновым лесом, и остановился на ее территории.

– Выходи строиться! – рявкнул на бойцов сопровождающий и строгим взглядом подбодрил всех и каждого, кто находился сейчас под его временным руководством.

– Становись! – звучно раздалась команда, и словно ниоткуда появился высокий и худой старшина в длиннополой кавалерийской шинели.

Покинувшие только что автобус солдаты стали привычно занимать место в общем строю на плацу, окруженном несколькими одноэтажными бревенчатыми зданиями, в которых легко угадывались типичные для любой небольшой по размеру воинской части штаб, кухня-столовая, казарма, баня, общежитие командного состава и прочие постройки. Перед строем вскоре появились три человека. Двое были облачены в комсоставское обмундирование. Один из них со знаками различия майора-пограничника, а второй – старшего политрука-пехотинца. Третий, что стоял с ними рядом, был явно военным довольно высокого ранга, никак не меньше, чем полковник, как определил Максим, разглядывая его. Но облачен он был в гражданскую одежду, сидевшую на нем довольно строго, словно самая обыкновенная военная форма. Под пальто угадывался френч защитного цвета с отложным воротником. На голове папаха, а на ногах хромовые сапоги.

После короткого воинского приветствия именно этот человек взял слово, для чего вышел вперед.

– Товарищи солдаты и сержанты, – громогласно начал он, хмуро оглядывая прибывших. – Вы прибыли для прохождения дальнейшей вашей службы в специальном подразделении, которое подчиняется непосредственно Генеральному штабу Красной армии. Поэтому здесь тщательно соблюдается особая секретность. На этом основании прошу вас ее строго придерживаться. Во всем слушать своих командиров. Лишних вопросов не задавать. То, что вам необходимо будет узнать, вам все потом скажут и покажут. Вы пройдете необходимый инструктаж.

Он обвел взглядом строй и сделал шаг назад, уступая место старшему политруку.

– Товарищи бойцы, – начал тот. – Из соображений повышенной секретности вам запрещается знакомиться и общаться между собой. Немного позже вы и сами поймете, почему такое требование. Ни имен, ни фамилий, ни рода занятий, ни происхождения, ни возраста ни у кого не узнавать. Общих проблем не обсуждать. Пресекать всякие разговоры. Молчать, молчать и молчать. К нарушителям будут применены меры строгого дисциплинарного характера. Наговориться успеете, когда придет время. А пока придется потерпеть.

Максим немало удивился всему сказанному. В госпитале он уже дал подписку о неразглашении. Сейчас ему стало понятно – почему. Воинская часть, в которую он попал волею судьбы, была строго засекречена, находилась в глубине какого-то непроходимого густого леса и подчинялась напрямую Генеральному штабу армии. Это было очень удивительно для него. Но перечить и возражать он не смел. В его положении это не допускалось. Да и сам он уже привык к армейским порядкам. К тому же даже немного радовался, что попал не в действующую воинскую часть, прямо на передовую, к чему уже мысленно готовился и настраивался, а остался на какое-то время в тылу. Вот только для чего именно и надолго ли – он, как и остальные солдаты в строю, не знал.

Дальнейшие действия происходили по типичному воинскому распорядку. Вновь прибывших первым делом отвели в столовую, где накормили непривычно вкусным и очень сытным ужином, чего с начала войны Максим и бойцы рядом с ним уже давно не видели. Питание на передовой, да и в госпиталях, было куда скуднее. Состояло оно, как правило, из очень жидкого варева, изготовленного на концентратах. Иногда из простой, приготовленной на воде каши. А также из грубого, едва не наполовину смешанного со жмыхом, черствого хлеба. Иногда выручали трофеи. Да и те не отличались разнообразием. Из них перепадали простым солдатам в основном горох или бобы в консервных банках. Во время пребывания в госпитале ситуация с питанием была не намного лучше. Отличие было лишь в регулярности и количестве приемов пищи. Иначе, в сжатые сроки, раны было не залечить.

Измотанные долгой дорогой и нервным напряжением солдаты довольно быстро уснули после прозвучавшей команды «отбой». Но до нее почти каждый из них успел осмотреться в простенькой бревенчатой казарме, напоминавшей обычный барак, длинный, с коридором, тянувшимся через всю постройку, с печами-буржуйками, расположенными в нескольких местах. Удобства и умывальники во дворе, баня – отдельно. Внутри обычные деревянные нары в два яруса и матрацы из грубой ткани, наполненные мелко помолотой соломой. Подушка – свой вещмешок, одеяло – родная шинель. Кто смог получить место поближе к печи, тому было теплее, он мог спать почти раздетым. Кому же перепало ночевать вдали от огня, укладывались в верхней одежде и кутались в плащ-палатки.

Максиму досталось место где-то посередине. Оценив атмосферу помещения, он решил для начала раздеться до гимнастерки и ложиться на кровать в ней. Но уже скоро понял, что замерзнет под своей шинелью, и снова натянул ее на себя, укутался так и крепко уснул, сморенный усталостью.

Неожиданно он проснулся посередине ночи. Но сон пропал не сам собой, а оттого, что кто-то рядом разбудил его. Максим уже привык к подобному в госпитале. Почти каждую ночь хотя бы один из раненых бойцов, особенно из вновь прибывших, не давал спать остальным. Пережитое на фронте теребило психику, искривляло ее, выводило человека из равновесия. Пехотинцы кричали, бросаясь во сне в очередную атаку на вражеские пулеметы. Артиллеристы жгли немецкие танки, не имея права отойти с занимаемого рубежа. Танкисты заживо горели в своих стальных гробах. Но шло время и понемногу все успокаивались. Раненые привыкали к тишине глубокого тыла, к регулярному питанию, к теплу палат и помещений, к заботе врачей и медсестер.

Первая ночь на новом месте напомнила Максиму госпиталь. То с одного угла казармы, то с другого кто-то снова переживал самый тяжелый бой в своей жизни. Кричал в трубку координаты цели сержант-связист. Бубнил что-то несвязное солдат на верхней полке. Чтобы не слышать их, Максим уже привычно накрыл ухо колючим суконным воротом шинели, но так и не смог заснуть почти до самого утра, постоянно невольно думая о том, что это за воинская часть, в которую он попал после выписки из госпиталя. Откуда и почему тут присутствует столь серьезная секретность, отчего никому нельзя общаться даже между собой. С этими мыслями он все же уснул и проснулся, только когда громко прозвучала команда «подъем».

Утро здесь ничем особенным не отличалось. Построение на плацу, где удивило только отсутствие привычной переклички, а проверили наличие солдат, проведя командирами осмотр всех и каждого с проставлением галочек в каких-то бумагах. Потом зарядка, короткое занятие в спортгородке с привычными перекладинами и простенькими снарядами для занятий. Затем довольно сытный и тем непривычный завтрак и новое построение, но уже не на плацу, а за казармой, где был установлен прямо на улице длинный стол, за которым разместились абсолютно все, кто прибыл в часть вчера.

Максим, как и остальные солдаты, немало удивился, когда увидел перед собой не привычные солдатским глазам и рукам отечественные трехлинейки или винтовки СВТ, а трофейные немецкие карабины «Маузер 98К». Впрочем, возмущений он ни от кого по этому поводу не услышал. Лишь только легкое ворчание и протяжные шумные выдохи бойцов выдали общее удивление и некоторое недовольство чужим вооружением. Но не прошло и нескольких минут, как Максим связал воедино вопросы от капитана-пограничника и сотрудника НКВД, заданные ему еще в госпитале, об уровне познаний в немецком языке. Теперь все понемногу вставало в голове парня в один логический ряд. Вражеское оружие и владение речью противника. Вопрос о секретности начинал понемногу отпадать, но полного ответа на него пока у парня не сложилось.

Занятие с трофейным оружием прошло в том же режиме, как будто перед солдатами на столах находились вполне привычные им отечественные винтовки, а не чуждые любому красноармейцу немецкие карабины. Сборка и разборка оружия, детали устройства затвора, материальная часть, приемы работы.

Вечером на ужин они пошли уже в увеличенном по численности составе. Один из командиров представил бойцам в столовой прибывшее к ним в этот день пополнение в количестве семи человек. Судя по лицам новичков, как оценил их Максим, они были немало удивлены проведенным инструктажом, секретностью части и той атмосферой, что царила в ней. То, к чему уже понемногу все привыкли, для них еще оставалось диковинкой. Но никто не роптал. Все было принято как должное. Вопросы никто никому не задавал, никакие разговоры не велись. Все молчали словно рыбы и строго следовали инструктажу.

– Слушай, братец, – перед отбоем, находясь в уборной, обратился к Максиму один из новичков, решив поинтересоваться деталями жизни солдат в новой для него воинской части.

Но не успел он произнести до конца свой вопрос, как тот осек его, прижав к своим губам указательный палец, и ответил шепотом:

– Молчи. Говорить запрещено. Все терпим и ждем.

Видя, что настроил своими словами парня против себя, Максим решил разрядить обстановку и сказал уже более мягким тоном:

– Сами пока ничего не знаем. Вторые сутки всего тут находимся.

Во время утреннего построения прямо на плац въехал тот самый автобус, что привез за два дня до этого первую партию бойцов, в числе которых был и сам Максим. Его салон покинули еще пятеро солдат, таких же на вид, какими были все остальные: бледные, обескровленные после лечения в госпиталях лица. Простые шинели, ватники, шапки, вещмешки и удивленные взгляды новичков. Тех, кто пробыл тут день или два, повели на подготовку, а только что прибывших оставили на плацу. Вводный инструктаж, как сделал потом вывод Максим, с ними был проведен отдельно.

В этот раз занятие по изучению вооружения противника проводилось не с карабинами, а с пистолетами-пулеметами. На столе перед бойцами лежали два с лишним десятка трофейных образцов: МП-18, МП-38, МП-40. Среди них были преимущественно новенькие, со следами недавно снятой смазки. Присутствовали также и довольно изрядно повоевавшие: с отметинами, вмятинами и сколами на корпусах и прикладах, с потертостями и заметным износом затворных пружин. Максим сразу вспомнил, как впервые столкнулся с таким оружием на фронте. И если карабины Маузера не вызывали у него никаких эмоций, то автоматическое оружие врага, впервые оказавшееся в его руках, дало толчок всплеску эмоций и немалому почти мальчишескому интересу.

– Собрать трофеи! – не своим голосом прокричал тогда один из командиров, что руководил боем, проведенным из засады, в которую угодила и была на голову разбита транспортная колонна врага.

По его команде все, кто участвовал в сражении, бросились собирать пригодное к использованию оружие, валявшееся возле павших врагов, а также боеприпасы. В число взятых трофеев попали тогда два пулемета и немало всего другого. Максим в тот день увидел и поднял с земли обрызганный кровью бывшего владельца немецкий автомат. Доставшееся ему в руки изделие отвлекло его на некоторое время от боевой работы, за что ему тут же влетело от командира за медлительность:

– Прохоров, заснул, что ли? Шевелись, бегом давай!

Но вот повоевать с таким оружием, применить его по прямому назначению ему пришлось только в боях под Москвой прошедшей зимой. Максим, уже как опытный боец, был отобран командиром роты в боевую группу для проведения разведки переднего края врага. Ползать в глубоком снегу с длинной винтовкой было при этом далеко не очень удобно. Поэтому для всех отправлявшихся на задание солдат собрали по всему батальону трофейные пистолеты и автоматы. Оружие компактное, легкое. И с пополнением боекомплекта, как шутили на фронте, при интенсивном использовании не должно было возникнуть проблем.

Разведка прошла успешно. Под носом у врага бойцы проползли за ночь почти вдоль всей его передовой. Собрать удалось немало сведений о предположительном нахождении огневых точек, позиций наблюдателей, пулеметных гнезд. Темнота, низкая облачность и снегопад хорошо способствовали незаметным действиям отчаянных смельчаков. Враг не заметил их. И лишь во время отхода они выдали себя излишне бдительному и крайне внимательному немецкому солдату из боевого охранения. Тот начал активно стрелять по разведчикам, на что в ответ пришлось и тем вступить в ним в огневой контакт. И пока с добытыми сведениями одни ползли к своей передовой, остальные рассредоточились и приняли бой. В число последних вошел тогда и Максим. Именно из выданного ему автомата он прицельно стрелял, как учили и готовили к ночным боям, по вспышкам выстрелов врага в темноте. Делал по две-три короткие очереди и отползал на несколько метров либо назад, либо в сторону. Снова стрелял и снова менял позицию. По нему и остальным враг открыл огонь сразу из нескольких пулеметов. Потом пустил в ход миномет. В ответ ожила и открыла огонь своя передовая. Началась жаркая дуэль, в которой больше всего досталось нейтральной полосе, где залегли и отстреливались разведчики.