Судный день

– Может, приляжешь, отдохнёшь? – предлагает внук.

– Да я не шибко то и уморился, – усмехается Иван Сарвилович. – Веди меня во двор, я хоть с птицами погутарю…

Усадив старика на лавку, Сашка обещает:

– Дед, я управлюсь со своими делами, приду к тебе. Посидим, погутарим…

– Управляйся, мне спешить некуда, – отвечает старик.

Деда своего Сашка очень любил, гордился его боевым прошлым и приписывал ему всяческие геройства, хотя сам Иван Сарвилович к героям себя не числил и над фантазиями внука посмеивался.

– Дед, расскажи, как ты был на войне, – подсаживаясь на лавку, просил старика Сашка.

– Да я разве был на ней? – усмехался Иван Сарвилович.

– А ногу где тебе рехтанули? – сердится Сашка. – На танцах?..

– Ну трошки прихватил… Самый краюшек… Только чуть макнули в огонь и отпустили.

– Дед, ты и в плену побывал? – пытается разговорить деда внук.

– Пришлось… Собрали нас, новобранцев, целый эшелон, двинули на Киев, – начинает свой рассказ Иван Сарвилович. – «На следующей станции, – говорят командиры, – выгрузитесь, там вам винтовки дадут, будете Россию спасать». Вот и станция. Стали. А на перроне немцы встречают. «Ком-ком»… А нам ещё и винтовок не выдали, нечем и огрызнуться. Выгрузили нас, построили и прямиком в лагерь, за колючую проволоку. А нас там одних хуторян больше ста человек – держимся кучкой. Среди своих всегда легче выжить. Огляделись – охрана слабая, даже вышки ещё не успели поставить. Скучкуемся и давай рассуждать, как нам оттель драпануть, и когда драпанём, в какую сторону бечь. Только вроде обо всём сговорились, тут приехали какие-то немецкие чины, построили в одну шеренгу, приказали рассчитаться по сотням. Рассчитались. Все наши в одну сотню попали, а я не вписался, в следующую пошёл. Земляков в одно место погнали, а меня с чужими в другое… Стал я немцев просить-уговаривать, чтоб меня к своим направили, а те долго не рассусоливая прикладами мне по горбу настукали и дальше правят. Обидно, хочь плачь. Да-а… – выдохнул старик. – Господь видно приберегал меня для чего-то…

– Это как? – недоумевает Сашка.

– Из тех хуторян ни один не вернулся. Вот как… А нас пригнали в другой лагерь. Там уж и вышки, и собаки, и проволока погуще. Загодя предупредили всех, кто надумает бечь – смерть. Тут и неробкие приуныли. Сдружился я с одним парнем с Луганской стороны, вроде как тоже земляк. Серёгой зовут. «Робеешь?» – спрашиваю. Он лишь плечами повёл. Стали мы с ним придумывать, как нам на волю выбраться. Какой план ни возьмём, ничего не выходит – смерть. Но приметили такое дело: кой кто пристроился заготовлять дрова на немецкую кухню. Вот и мы туда просимся. Взяли. Дрова пиляем за лагерем. Выведет нас немец. Мы пилим, а он папироски покуривает. И так день, другой, третий… К нам уж попривыкли, вполглаза смотрят. Да и мы уж поогляделись, стали понимать: где что находится и куда дороги ведут. Одну делянку выпилили, – дальше, дальше от лагеря… Поймали момент, когда немец отвлёкся – и ходу! Да так хитро закрутили: не на восток побегли, где нас первым делом ловить станут, а на север. Потом уж как кругаля дали, выровняли путь… Днём по лесам ночуем, ночью идём. А дело повернуло к зиме. Одежонка на нас слабая, стали в лесу зябнуть. Зашли в одно селишко, просимся на ночлег. А нам говорят:

«Идите к старосте, если разрешит – пустим. Тут у нас строго нынче».

Деваться некуда – идём к старосте.

«А вы кто такие?»

«Да вот такие мы и такие…»

«С лагеря убежали?»

«Убежали…»

«Так тут правило такое: вас положено назад вернуть».

«Ты совсем охренел, дядя? Мы оттуда ели убегли, а ты нас назад… Лучше разреши заночевать где-то».

«Тут до вас были такие ж, тоже просились. Я разрешил, а они у хозяйвов сапоги и фуфайку украли. А с меня люди спрашивают – я ж разрешил…»

«Нет, ничего не украдём, пусти».

«Ладно, – говорит. – Возьму ещё одну беду на свою голову. Идите вон в ту хатёнку, ночуйте там».

Заходим, а хатка бедная-бедная. Живёт там одна вдовая старуха.

«Вот, староста определил нас на ночлег».

«Ночуйте», – говорит без всякого интереса к нам.

Пригрелись у печки, а есть так хочется, аж глаза припотели.

«Бабушка, а нет ли у тебя что-нибудь покушать?»

«Нет ничего, милые. Сама не вечерявши…»

Глядим, а она тем делом сырой тыквачик на кусочки режет и малого поросёнка ими кормит.

«Бабушка, дай хоть тыквачика».

Отрезала она нам по скибке. Веришь, Сашка, – взглянув на внука, говорит Иван Сарвилович, – веришь, ничего вкуснее в жизни не ел! Так вот и добирались мы с тем парнем. Где из жалости покормят, где харчи отработаем – починим что-нибудь по хозяйству. Одежонкой кой-какой разжились. Шинельки приметные, в них нас за версту распознать можно. Стали мы их с Серёгой на домашнюю одёжу менять. Никто не хочет брать. Прицепились к одному деду – он в своей деревушке тоже старостой числился.

«Возьми, дед, шинельки, а нам чего-нибудь попроще дай».

Тот полу шинели руками мнёт, а сам головой качает:

«Ненадёжное это дело – менять…»

«Это ж почему? – горячится Серёга. – Ты глянь, какое сукно! Сносу ему не будет!»

«Вот и носите… Я у вас их возьму, а ко мне сразу вопросы пойдут, откель у меня справа солдатская…»

«Скажешь, в степи подобрал».

Насилу уговорили. Дал он взамен нам своё барахлишко. Хоть и драненькое, а всё ж не в солдатском, не так приметно…

– Какие вам добрые старосты попадались! – смеётся Сашка.

– Всякие попадались… – вздыхает Иван Сарвилович. – За дорогу всяких людей повидали, и добрых, и злых…

– И что ж то за люди?

– Говорю ж тебе – всякие… Вот в одно место пришли. Видим – мальчишка навстречу.

«Здравствуй, – говорим, – парень».

А тот разглядывает нас и молчит.

«Нам бы где-нибудь обогреться…»

«А вы беглые?» – спрашивает по-взрослому.

«Нет, странники мы».

«Ну, пошли со мной, странники, устрою вас…»

Идём. Вводит он нас в дом и тут же отца окликает:

«Вот, папка, непонятно кто, странниками назвались…»

«И на чёрта ты их сюда приволок? Вёл бы сразу в участок».

Повернулся к нам, рассматривает нас со своей высоты. Сам здоровущий, как медведь. Такого и вшестером не одолеть.

«Кто такие?»

«А ты староста?»

«Тут я задаю вопросы! Да что тут и спрашивать, и так видно, что вы за масть… Ну-ка, Стёпка, беги в полицейский участок, а я покуда побеседую с ими…»

Мальчонка шмыг в двери и побежал по улице.

«Ну, рассказывать будете?»

«А что рассказывать, ты и так догадался…»

Огляделись. На столе добрый каравай лежит. Только с печи. Запах от него, аж в голове помутилось!..

«Дай нам хоть по горбушке погрызть», – просим медведя.

«Щас вас в участке накормят, аж с ушей полезет», – смеётся тот.

Видим, дела наши плохи. Я незаметно Серёге моргнул, а сам на окно посмотрел и говорю:

«Ну вот, лёгкие на помине, идут уже вон, твои архаровцы…»

Староста тоже в окно глянул – ничего не разглядел там. Подошёл ближе, притулился к стеклу, в этот момент Серёга изловчился и хряпнул его табуретом по башке. Оборачивается тот и удивлённо смотрит на нас, что это, мол, было? Серёга другой раз по темечку его стукнул, так, что табурет разлетелся. Тут и я подлетел, давай лупцевать его, чем под руку подвернётся, и всё больше норовим по голове ему настукать. По голове-то самое надёжное… Зашатался наш медведь, да и брякнулся со всего маху на пол. Видим: с ушей кровь потекла. Стало быть хорошо приложили… А по улице уж собаки брешут. Подхватили мы со стола каравай, высунулись во двор и сразу за сараи да через огород к лесу. Дали дёру, что есть духу. Только нас и видали там… Дня через три краюхе конец пришёл.

«Эх, – говорю, – зря мы тогда ещё и под пол не нырнули, там, небось, и сало было…»

«Так что, может, вернёмся?» – смеётся Серёга.

С тем и идём дальше. Видим: на краю леса женщина дрова в вязанку сбирает. Тихонько подкрались к ней. Глянула на нас, как закричит!

«Тише, тётка, не шуми. Мы свои – православные… нам бы обогреться и покушать чего-либо».

Опомнилась, перешла на шёпот:

«Ой, милые, я бы и рада вас пустить, да полиция ноне жуть как лютует. Кажен день из двора в двор заглядают. Говорят, в соседнем районе партизаны старосту убили. Не вы ли?..»

«Нет, тётка, мы ребята смирные. На нас такое и подумать-то грех».

«Ладно. Стойте здесь, я сейчас дрова отнесу и вернусь вроде опять… Соберу вам чего-то поесть…»

Сказала и пошла. А мы так поразмышляли с Серёгой: может она и на сам деле хорошая тётка, а может сейчас приведёт полицаев, и тогда уж не отвертимся. Не стали её дожидаться, ушли. Лучше, думаем, быть голодным да живым. Такие вот дела… Так вот и продвигались…

Расстались с Серёгой под станицей Луганской. Он к себе повернул, я – к себе. Добрался до дому. Вхожу, а Маня оторопела – в таком виде сроду меня не видела. Не сразу-то и признала. Потом как завизжит с радости. Повисла на шее. И смеётся, и голосит… Помылся я, побрился, оделся в чистое, стал на человека похож. А Маня меня накормила и говорит:

«Ты тайно не смей жить. Обнаружат – беда!»

«Что ж делать-то?»

«Иди в полицейский участок, зарегистрируйся».

А я совсем оробел. Такой путь проделал, а тут вдруг пойду, а меня арестуют и опять в лагеря.

«Не арестуют, – говорит Маня. – Ты здесь не первый такой явился. Там начальником Мишка Черенок, из наших кулаченых. Он своих никого в трату не сдал».

Делать нечего, пошёл. В центре хутора полицейский участок. Постоял у приступок, помялся, вхожу.

«Я вот такой-то и такой-то», – докладываю.

А Черенок исподлобья меня рассматривает, потом как гаркнет:

«Ты как в дом входишь?! А ну выйди вон и зайди как положено!»

Вышел я на порог, стою оторопелый, не знаю, как и быть дальше. Опять захожу. Вижу в углу икона Спасителя, лампадка под нею тлеет. Наклонился, как бывало в детстве мамка учила, перекрестился.

«Ну вот, – уже спокойно говорит Черенок. – Это другое дело. А то поразучились при коммуняках… Рассказывай. С плена убёг?»

«Да я…»

«Ладно, коль в пути не попался, здесь уж никому не отдам. Но у меня порядок такой: без дела никто не должен сидеть».

«Без какого дела?»

«Ну, или в полицию…»

«Или?..»

Чернок усмехнулся, качнул головой.

«Церковь сейчас восстанавливаем…»

«Пойду церковь строить», – говорю с робостью – вдруг откажет. – И добавляю в спешке: «Я ж плотник. Плотники там нужны…»

«Н-да, нужны…» – соглашается тот. Отметил что-то в своей тетрадке, кивает на выход, мол, свободен.

Как на крыльях домой лечу. Прибежал, тут же стал инструмент собирать.

Маня:

«Не спеши. Завтра с утра пойдёшь».

«Нет, – говорю, – Маня, не буду ждать завтрева, уже сегодня пойду. Меня, может, Господь для того и сберёг, чтоб я ему послужил».

«Ну и славно… – шепчет Маня. – Иди… А то боялся… Видишь, как ладненько всё обернулось… Я ж говорила: Черенок, он человек добрый, благодетель наш – никого в обиду не даст, даром, что сам пострадал в своё время. Он… – Маня оглянулась по сторонам, словно боится, что кто-то подслушает, перешла на шёпот, – к нему бумаги от немцев приходят, а он прочтёт, потом выйдет на улицу и тихонько зовёт: «Ну-ка, бабоньки, стали кучней ко мне…» Мы собьёмся вокруг него. А он: «Так, Маня, ты быстренько свой краёк оббеги, всех из двора в двор… Ты, Валентина, по своему кутку пройди, ты, Катюха, по своему беги… Предупредите всех: немец на следующей неделе приедет свиней конфисковывать. Что хотите делайте, хоть в лес угоняйте, хоть режьте, но чтоб ни одной свиньи не было слышно. Немец пришёл и ушёл, а наше дело, чтоб ребятишки с голоду не подохли…»

«Вот наши придут и подвесят этого благодетеля…» – говорю я.

«Да придут ли?..»

«Придут, – говорю. – Такого ещё не бывало, чтоб нас насовсем одолели».

Иван Сарвилович о чём-то надолго задумался, и Сашке в эту минуту почудилось, что он дремлет.

– Дед… – осторожно окликнул Сашка.

Старик вскинул голову.

– Я думал, ты уснул.

Иван Сарвилович усмехнулся.

– Разное вспоминается… – сказал, словно оправдываясь.

– Церковь достроили?

– Достроили… Её, как наши пришли, сразу под госпиталь приспособили. Народу изувеченного – тьма, где-то нужно спасать. Потом, после войны, как-ся подзабылось, что это церковь строилась – клуб с неё сделали…

– А Мишку Черенка подвесили?

– С Мишкой чудно случилось, – продолжил рассказ старик. – Как наши подошли, все, кто беду за собой знал, с немцами убежали, а Мишка остался… Стали в армию подгребать всех, кто отстал. Таких, как я, много набралось. И Мишка с нами ушёл…

– С полицаев и в Красную армию?!

– Выходит, что так… Передовые части лихо пёрли, Смерши, видимо, приотстали… Нас с ним в первом же бою и ранило, только он очунел и снова в строй, а я вот… Такое дело…

Склонив голову, Иван Сарвилович долго рассматривает свою ногу, словно видит её впервые.

– Такое вот дело… – повторил он. – Он, Мишка-то, довоевал. Сколько-то орденов заслужил. Был бы похитрее, уехал бы куда-нибудь в города и затерялся б, а он, дуралей, в хутор вернулся. Доброе, оно быстро забывается, а что полицай, мигом припомнили. Донесли куда надо. В сорок шестом приехали и забрали его. Больше и не видали, куда подевался.

– А ты как довоевал? – спрашивает Сашка.

Неожиданно Иван Сарвилович весело хмыкнул, качнул головой.

– Довоевал… – усмехнулся он. – В первом бою в атаку поднялись, головы в плечи втянули и бегом на вражьи траншеи… Только и помню: подкинуло меня, и словно в чёрный омут ушёл. В память вернулся аж на другой день. Огляделся – вроде как вагон, колёса стучат. Рядом такие ж, как и я, – кто молчит, кто стонет…

«Иде я есть?» – спрашиваю.

«Санитарный поезд, – отвечают. – В госпиталь едем».

«А у меня что, ногу отняли?»

«На месте твоя нога».

«А что ж я её не чую?»

«Сильно её помяло, – говорят. – Ну да ничего, – в Саратове госпиталь добрый, там твои кости до кучи соберут, через три месяца плясать будешь».

Вот стал эшелон на какой-то станции. Стоим и стоим.

«Чего мы стоим?» – спрашиваю.

«Дорогу чинят, раньше завтрева не тронемся…»

Глянул в окно, а это Чеботовка – девять километров всего до дому! Вижу: знакомые хуторяне идут по перрону.

«Дед Игнат, тётка Дуня, вы чего тут?»

«Пшеницу на мельницу отвозили, щас домой правимся. А ты чего тут? Поранили?»

«Поранили… Маню увидите, нехай прибегит, попрощаемся, а то, может, и не увидимся боле…»

Вот Мане доложили, она у бригадира коня выпросила, да на бричке и прилетает прямо к перрону. Бегом к начальнику поезда.

«Отдайте мне мужа!»

«Как мы его тебе отдадим, он очень тяжёлый, его в госпиталь нужно».

«У нас в церкви госпиталь открыли. Отдайте, будет у меня под присмотром. И кормить буду, и ходить за ним – быстрей на ноги встанет».

Уговорила. Выдал начальник мои документы. Погрузила она меня на солому, чтоб не растрясти, шибко коня не гонит. Подъехали к церкви, где госпиталь наш. А там врачи взяли мои документы, прочли. Давай её ругать:

«Что ж ты, дура-баба, приволокла его сюда? Ему специальный госпиталь нужен, там, где рентген, чтоб видеть, куда какую кость тулить».

Маня голосить. Делать нечего, – поезд уже ушёл.

«Давайте как-либо сами притулим…»

В общем, взялся там один костоправ за дело. Ох и помучил же меня! И так и этак судомит кости. Бывало, как дитя плачу. А он:

«Маню свою благодари…»

Какся слепили до кучи косточки. Полгода срастались, наконец, стал потихоньку ступать. Пришла на Совет бумага – вызывают меня на комиссию. Поехал в Миллерово, разули меня доктора, а у меня мало того, что нога на сторону завернулась, так ещё и укоротилась. Выписали мне билет и отправили с Богом домой. Тут как раз и Мане время родить пришло. Бабы над ней хлопотали-хлопотали – ничего не выходит.

«Беги, Иван Сарвилович, в госпиталь, зови докторов, а то беда…»

Подхватился я и запрыгал к церкви. Прилетел, объяснил в чём беда. А мне говорят:

«Тут у нас совсем другой профиль. Ей акушер нужен, а у нас по солдатской части все. В этом деле никто не смыслит».

«Что ж мне делать?»

«Баб зови, они быстрей разберутся».

«Позвал – ничего не выходит. Дайте хоть какого-нибудь доктора, всё ж больше кумекает…»

Насилу уговорил. Согласился один фельдшер помочь, да только ничего и у него не вышло, ничем пособить не смог. Ребёночка всё ж таки кое-как достали, мамку твою, а с Маней совсем беда – кровью исходит. Пока без памяти, выйду и плачу во весь рот. Придёт в себя – кличет меня. Утрусь, чтоб она не видала, сяду на край кровати и давай бодро и весело с ней говорить. Всё, мол, Маня, хорошо и ладно, и девочка у нас славная, а то, что голова кругом идёт и слабость, доктора сказали, так и должно быть…

«Принеси, – говорит, – Валюшку», – она ей и имя уже придумала.

Приношу. Положил дитя ей тихонько под руку. Улыбнулась Маня и скоро уснула. Так и не проснулась…

Загоревал я тогда крепко. Так крепко, что сам чуть следом за Маней не двинул. Валюшка не пустила. Так и остался… А дале ты и сам знаешь всё…

Вечерами Сашка включает телевизор и смотрит чемпионат России по футболу. Болеет за местный «Ростов».

– Сашка, чего там шумят? – спрашивает Иван Сарвилович.

– Футбол, – объясняет тот и тут же весело добавляет: – Наши с немцами играют.

– Вон оно что… И кто ж кого?..

– Наши!

– Ну, слава Богу…

– Дед, давай я тебе включу фильм про войну, – предлагает Сашка.

– Не надо. Смотри свой футбол…

В воскресные дни Сашка отвозит Иван Сарвиловича в церковь. После каждой литургии, перед причастием старик ходит на исповедь, долго о чём-то говорит с батюшкой и по щекам его катятся слёзы. Сашке хочется узнать, в чём он кается и почему плачет. Но на клиросе громко читают молитвы «ко причастию», и они заглушают тихий голос Ивана Сарвиловича. Лишь одно слово успевает уловить Сашка: «Маня…»

После обеда Сашка, как и обычно, отводит старика на его лавочку, присаживается и некоторое время сидит рядом с ним, разглядывает чудные никому не понятные фигуры, которые тот рисует своим костылём.

– А знаешь, чего я подумал, – говорит Сашка. – Если б не баба Маня, не было б ни тебя, ни меня… Не забрала б она тебя с поезда, отрехтовали б тебе ногу, как надо – и на фронт. А там, гляди, и убили б… И не было б ни моей мамки, ни меня…

Иван Сарвилович не отвечает, как и прежде, чертит свои узоры, молчит. Лишь много позже, когда и Сашка уйдёт по своим делам, и солнце перекатится на другой бок яблони, тихо прошепчет уже сам себе:

– Може и так… На всё воля Господня…

Балерина – баба Лёля

«Вжик, вжик, вжик…» – ранним утром коса поёт звонче.

Баба Лёля, широко раскидывая ноги, пританцовывая, идёт впереди.

Я вижу лишь её сутулую спину да большие мужские руки. «Вжик, вжик, вжик», – в ровный валок ложится метличка. Я с любопытством жду, когда же она остановится, передохнёт. «Вжик, вжик, вжик…» – качается впереди её тень. Я приехал на недельку отдохнуть к бабе Лёле, но разве усидишь без дела, если старуха до зари на косьбу поднялась, вылёживаться – со стыда пропадёшь.

Утро ясное, утро свежее. «Вжик, вжик» – и, кажется, не коса – росинки звенят. Я прибавляю ход, но старуха не уступает. «Двужильная?» – думаю я.

– Баба Лёля, какой тебе год?

– Как? – баба Лёля, наконец, приостанавливается.

– Какой тебе годок? – кричу я.

– Да ты не ори, я чай при памяти. Годок спрашуешь? Я ещё на ребят поглядываю, – смеётся она, утирая широким рукавом рубахи пот. – В войну двадцать два было…

Снова поёт своё «вжик, вжик» коса – ложится трава. Баба Лёля умеет разговаривать, не отрываясь от дела.

– Я в войну такой неумёхой была – срам, – не оборачиваясь, говорит она. – За Васей сроду ничего не знала – всё он. Вася со двора – хоть помирай, ничего не ладится. Трое детей не дают шагу ступить. Батька твой старшим был – ему пять, а энти… Взяла Васину косу, пошла в сад. Елозю-елозю – нет дела.

Что ни махну, то в землю «носом» воткнусь, то на пень налечу. Я реветь во весь рот. Вот он дядя Устин: «Чего кричишь?» – «Да вот Вася ушёл… Воюет, а у меня дома коса разлаженная». Взял дядя Устин косу, махнул – трава так и легла. «Э-э, то ты, девка, разлаженная… она тебе не по росту…» Я пуще реветь. «Не кричи, я налажу». Пристроил ручку по мне. Взялась – легче получается, а сил нет. Вот дядя следом ходит и учит. Ему тогда девятый десяток шёл. Пособлять – никудышний, спасибо, совет даёт: «Ты, Лёля, на бугорок не коси, не потянешь, ты под бугорок, да под ветер. Под ветер трава сама под косу клонится. На пяточку жми, на пяточку…» И пошла я косарить.

«Ручками» не ходила – все кулигами танцевала. Здесь кулижку выхвачу, там, потом что останется – добиваю. Бывало, попервах самое худшее валю. Бью, бью – вот уж сил нет, а тут пыреёк остался, а как кто выхватит? – нет, давай дальше бить. И так, покуда не упаду с ног. Вот опять коса разладилась, ручка сломалась – опять реву. Как новую не прилаживаю – нет дела. К дяде Устину.

«Ну, что у тебя?» – «Ручка не гнётся. Какую ни гну – все ломаются». – «А ты из чего гнёшь?» – «Из вербы, как Вася». – «А где вербу берёшь?» – «Где ж, тут же, за садом». – «То не та верба, Вася из таловатки гнул». Принесла таловатку, приладила ручку. Косить – опять беда, коса притупилась, не берёт.

Как не бью бруском – не берёт. Давай до Устина. Взял тот молоточек, сел к коваленьке. «Тюк, тюк», а сам уж по косе не попадает, бог весть куда лупит.

«Дядя, ты, чай, разучился?» – «Что там разучился, я не вижу её, холеру». Что не видит глазами – признаёт, а не слышит – тут обижается, в оскорбленье глухим слыть. Бывало, кричу-кричу ему – не докличешься. «Дядя, ты чи глухой?» – «Чего? А-а. Чё там глухой – не глухой. Я не пойму только». Беру молоток, давай сама тюкать. Дядя Устин за плечом кряхтит: «На мягкую траву вверх оттягивай, на целинку – к низу…» Вот и косы сама научилась оттягивать. Всё через руки прошло, пока детей поднимала. Васе на фронт пишу: «Не убивайся там, Вася. Я сено уже накосила, а значит, слава Богу, с детишками переживём». Потом как спужаюсь: вдруг как не поверит, что накосила сама. Ещё придумает там чего, и дописываю: «Сено косила под приглядом дяди Устина». А с дяди Устина какой приглядчик… За ним самим кабы кто смотрел, того и гляди в своем двору заблудится.

Я – хороший косарь, меня с мальства баба Лёля учила – стыдно плохо косить, но не перестаю удивляться ей, откуда в ней эта сила, двужильная выносливость.

– Баба Лёля, ты у меня как балерина, – шучу я.

– Что такое говоришь, Сашка?

– Как балерина, говорю. Учёные подсчитали, что балерина приравнивается по нагрузке к косарю. Ты б у меня всех плисецких переплясала.

– Ну ты, Сашка, скажешь такое… – улыбается пустым ртом баба Лёля. – Тоже, балерина… – но самой сравнение нравится.

На просторе солнце и ветер быстро сгоняют росу. Скоро заиграла бронзовым блеском метличка.

– Ну что, баба Лёля, коси, коса, пока роса, роса долой – и мы домой. Пошли?

– Щас пойдём, Саша, щас, – обещает старуха. – Вот ещё до той яблоньки дойдём.

Вот и яблонька.

– Пошли, баба Лёля?

Солнце печёт, в тягость косьба, хочется в речку прыгнуть.

– Да ты иди, Сашка, иди, а я щас. Вот тут по вишнечку пройду. По вишнечку в тенёчке травка мягкая, и без росы косится.

«Вжик, вжик, вжик…» – разве ж оставишь старуху. «Рипь, рипь», – попискивает у меня рассохшаяся ручка.

– Ты б салом её смазал, что она у тебя южжит, как телега, – посмеивается баба Лёля. Ей ещё до шуток.

Сенокосы здесь вольные, коси что хочешь, а баба Лёля за метличку берётся.

– Баба Лёля, давай пырей валить.

– Пыреи подождут, а метличка ещё неделю перестоит и пропала.

– Так покосят же пыреи за неделю!

– Ну, покосят, так что ж – всё не захватишь.

– Далась тебе эта метличка, – ворчу я. – На пыреях и руки б свежие были, и сена б навалили…

– Так пропадёт же метличка, – детским растерянным взглядом смотрит на меня старуха.

– Баба Лёля, тебя надо в Красную книгу занести.

– Это чего?

– Единственный экземпляр в своём роде. Не дай Бог помрёшь – больше таких не сыщешь.

Она у меня на самом деле чудачка. Косит-косит, потом станет. Цветок какой-нибудь попадётся, давай его обкашивать, да траву вокруг обирать.

– Баба Лёля, ты не женьшень нашла?

– Да нешто у нас он водится? Цветок… пусть себе…

Не успею я как следует накупаться – баба Лёля с вилами бежит.

– Ты чего, баба Лёля?

– Вон марь наплывает, не дай Бог дождь, – ворошить надо.

– Это марь от жары. Не будет дождя, – заверяю я.

– Ну не будет, и слава Богу, а пойдёт – не завернёшь. Он всегда, скоко помню, ни тогда, когда просют, а когда косят.

Своё поворошим, только домой правиться – чьи-то пыреи лежат, не ворошённые, снизу уж подпревать начали. Баба Лёля давай их ворошить.