Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

– Я не бросал и не бросаю.

– Я не конкретно к тебе. Но предупреждайте сменных операторов.

– А у меня кто здесь курит: я, Нинка иногда балуется, Панда сюда почти не ходит, да и не курит он. Палыч тоже не курит. Манька тоже. Так что не ко мне претензии.

С совком, с наметённым на него мусором, в пультовую вышел Крючков.

– Никто не бросает, а это что?

Филипп пожал плечами.

– Так сюда и слесаря приходят и электрики.

– Электрики в щитовые окурки бросать не будут.

– Ну, тогда методом исключения.

– Слесаря?

– Выходит, что так. К Ананьину и претензии.

Мастер сел на место оператора пультовой. Крючков высыпал мусор в ведро, стоявшее в углу у уличного выхода. Там же поставил в углу совок и веник.

– Ну, ты всё, остаёшься? – спросил он Филиппа.

Тот кивнул.

– Тогда я к себе пошёл. Переоденусь, да на отоварку пойду. Очередь займу, жена должна туда подойти.

– Давай. Мои придут, я тоже пойду, на меня занимай очередь.

– Ладно.

Крючков вышел в тамбур, из него в машинное отделение, и металлический трап под его ногами завибрировал. Ушёл. Теперь должна прийти Маша.

Эх, Маша, Машенька… Филипп откинулся на спинку стула. Закурил. Надо же… А ведь какой казалась недотрогой и диковатой вначале. И какой сейчас…

Маша прошла в цех по галереям. Кинула взгляд на будку машиниста, Вася спал. Его ноги, обутые в побелевшие от муки кирзовые сапоги, лежали на лавке.

Маша поднялась в пультовую. Филипп был один. Она с переполнявшей её радостью, счастьем обняла его сзади и стала целовать в ухо, в щёку, приближаясь к губам. Он отдавался её порыву, не противился. Повернулся к ней и посадил к себе не колени. Его рука, расстегнув на её груди рабочую куртку, затем блузку, властно стала хозяйничать под бюстгальтером, щекоча сосочки, от чего женщина едва ли не в экстазе застонала, и это ему нравилось. Он, развивая инициативу руки, расширял поле деятельности не её теле.

Филипп, как садист, с издевкой доводил Машу до пика возбуждения, испытывая глумливое иезуитское наслаждение. Ему нравилось её молодое упругое тело, податливое и горячее. Нравилось, что она такая искромётная, пылкая. Это его возбуждало, тянуло к ней, и чем дальше, тем сильнее. Она гладила его лицо. Играла с его губами, то нежно, то жёстко охватывая своими. Всё зависело оттого, какую эрогенную зону он задевал и насколько сильно. Ей казалось, что она таит в его руках, как воск.

И он, заведённый, поднял её, посадил на стол.

– Одну минуту!

Быстро подошёл вначале к уличному маршу, закрыл на шпингалет дверь. Затем и вторую, выводящую в машинный зал. И, расстёгивая брючной ремень, направился к ней.

– Мы совсем обнаглели… – проговорила она здравую фразу, и потонула в объятьях и страсти.

…Когда успокоившись, приведя себя в порядок и открыв запоры на дверях, они вновь сели за стол напротив друг друга, она по-прежнему не спускала с него своих влюблённых глаз.

– Филя, ну почему я в тебя такая влюблённая? – едва ли не полушёпотом спрашивала она. – Я ж при твоём виде таю. Если бы ты знал, как я тебя стала любить.

– Знаю. Почему не знать? Я что, не живой что ли? Я таких бабёнок ещё не встречал.

– А у тебя таких много было?

– Такой как ты, впервые.

– И чем же мы отличаемся?

– Дуростью.

– Вот как! – она вскинулась. Уставила на него удивлённые глаза, в которых промелькнула и обида.

– Только у одной больше, у другой меньше.

– И сколько же этой дурости во мне?

– Хм, нет, конечно, ты не дура, но с чудинкой, – усмехнулся он и перевёл разговор на старую тему, постоянно читая её в глазах Маши. – Ну, подумай своей кудрявой головкой, какие могут быть серьёзные у нас отношения? Я женат. У меня двое спиногрызов. И что?.. Я должен их ради очередной интрижки бросать? У меня ведь не совсем совесть забурела. Семья – это якорь. Чтобы не было за её пределом, а с якоря срываться нельзя. Возле него надо стоять, крутиться и не взлетать. Баб должно быть много, а семья должна быть одна. И своих детей я люблю. А как я могу любить твоего ребёнка? Пусть, как бы хорошо нам с тобой не было, а его полюбить я так не смогу, зная, что нет в нём моей крови.

– Ну, так, своих заимели бы.

– И что, сразу проблему с моими детьми решим, и с твоим? Нет, Манька, ты неправильно понимаешь наши отношения. Давай чётко разграничивать амуры и лямуры от института семьи, как говорят умные люди. И больше к этому вопросу не возвращаемся. Будешь настаивать, заводить речи на эту тему, я с тобой прекращу всякие отношения. Не быть тогда нам страстными любовниками. И с Сашкой отношения не вздумай рвать, и имей двух любовников, а лучше трёх, четырёх, и радуйся жизни.

– Я однолюбка, Филя… – сказала она, почти шёпотом.

– Хорошо, меня это устраивает. Договорились? – он, как бы ставя печать на неведомом документе, положил ладонь на стол.

Она подтянула, лежащую на столе под рукой, косынку и прикрыла ею лицо. Плечи задрожали.

Филипп встал и заходил по пультовой. Подойдя к двери тамбура, некоторое время постоял, глядя на женщину, потом сказал будничным голосом.

– Ну, ладно, сиди здесь. Жди Нинку. Должна скоро прийти. Я пойду Панду растрясу, – вышел в машинный зал.

Вот и всё… вот и поговорили… Вот что означает любовь в его понимании. Неужели у него нет ни капельки сочувствия, сострадания?.. Как же так могло получиться – она из-за него потеряла голову, ушла в любовь, как в омут с головой, а он оказался столь жестоким и бездушным? И вообще, как так могло случиться, что она оказалась в его власти? Сломал её, как полевой цветок. Что же у него за сердце-то за такое?..

Она уронила голову на руки и склонилась над столом. Благо, что в пультовой никого не было и шум печи и мельницы заглушали её рыдание, напоминающий вой затравленной волчицы.

Плакала, как от пытки, от боли, которая пронзила её снизу доверху. Оплакивала и утраченную любовь к мужу, жалость по ней, по нему. Оплакивала и свою судьбу, чувствуя, что погибает. Но почему-то глубокого раскаяния о содеянном она не испытывала, как и зла к Филиппу. И даже, наоборот, по ней расходилось приятные тактильные ощущения. И это заставляло страдать ещё сильнее, с муками. И, не видя выхода из создавшегося положения, где чувства и любовь не совмещаются с эгоизмом, привело её едва ли не к истерике.

За процедурой самоистязания не заметила, как прошло время.

Очнулась лишь тогда, когда с печной стороны завибрировал металлический трап и в пультовую, открывая одну за другой двери тамбура, вошёл кто-то. Маша вскинулась от стола, и, не обнажая полностью лицо от платка, глянула на вошедшего – им оказалась Притворина.

– Привет! – бросила та, разгорячённая ходьбой и удачными покупками. – Отоварилась и за себя, и за мать. Мамке работать в ночную смену.

Вначале регистраторша не хотела отоваривать покупательницу за второго человека, но работники цеха подтвердили их родственную связь. И даже Коля проявил заботу.

– Макароновна, это ж Нинка! Ты чё, не знаешь еёную мать? – загремел он из подсобки. – Она ж моя соседка! Все знают, а она нет! Ну, ты даёшь, едрёна вошь. Выдать ей продукты за еёную мать! Я приказываю! Иначе завтра пойдёшь у меня в горный цех кувалдой дут дробить! Опять не понимаешь насссучного момента.

Покупатели засмеялись, и Макаровна сдалась, тоже усмехаясь.

Пока Нина расставляла сумки у выходной уличной двери, здесь казалось попрохладнее, Маша обтёрла лицо платком. Дважды глубоко вдохнула в себя недостаток воздуха, который, казалось, вышел из неё весь, и попыталась сделать вид деловой сосредоточенности.

Когда Нина подошла к столу, Маша, глядя на мешочки у двери, тем самым стараясь избегать её взгляда, спросила:

– На отоварке народа много?

– Хватает. Иди теперь ты.

Нине не надо было и приглядываться к товарке, достаточно и косого взгляда, чтобы понять, что с той происходит. А голос подтверждал эти подозрения. Но заострять разговор на известную ей тему не стала. С одной стороны – из такта. С другой – из злорадства, мелкого, женского. Дескать, тебя предупреждали, тебе говорили, так теперь мучайся, так тебе и надо. Но последнее чувство было импульсивным, коротким, и потому также быстро улетучилось. Но такт следовало выдержать. Время ещё будет наговориться. Лишь сочувствующе поглядывая на Константинову, повторила:

– Иди отовариваться. У тебя там всё в порядке, – кивнула в сторону транспортёров.

‒ Да…

– Ну, иди. И зайди под лестницу, умойся холодной водичкой.

Маша поднялась и, как будто на ватных ногах, прошла к тамбурной двери.

– Ты, это, иди лучше улицей. Тут Палыч, будет тебе лишний напряг.

Маша покорно направила к уличному выходу.

– Эх, Манька ты, Манька… – с сочувствием проговорила ей вслед Нина, вспоминая и свои переживания. Хотя были они не столь глубоки, чем у товарки, но вызывали сочувствие к ней и ожесточение к Филиппу.

– Вот, паскудник, мало ему жены, баб, так девчонке ещё жизнь поломал. …

40

Константинова пришла на отоварку и встала в очередь, в самом её начале. Народа было много, но на улице уже очереди не было, вся умещалась в коридоре и в зале.

Её заметили рабочие цеха, бригадир Валера Однышко, Вася Васильев, сменный электрик Олег Волковичев, Евдокия – оператор со второго потока. Они звали её, махая руками. Валера даже окликнул, но Маша отрицательно покачала головой. Они в недоумении пожали плечами. Один лишь человек понимал её отказ – мастер. Он стоял вместе с ними, смотрел в её сторону, но никак внешне не проявил к ней внимания. На что тем же ответила Маша.

Она честно выстояла почти часовую очередь и вернулась в цех одна.

Нина, оглядев её покупки, с разочарование проговорила:

– А что так мало отоварила? Одну копчённую курочку, да масла – сколь здесь?

– Двести грамм.

– Ну-у, девонька… не знала, что ты не будешь полный паёк отоваривать, я бы тебе дала денег на всю отоварку.

– Зачем?

– Так мне бы отдала, что тебе не нужное. Я бы сестре отправила в Жиздру. Там вообще жрать нечего.

– Да-а, вот, что-то не догадалась…

Нина покачала головой, хотела добавить, мол, до того ли тебе, дорогуша?.. Лишь сказала:

– Следующий раз имей в виду.

– Ладно.

– Там в Жиздре, что с огорода принёс, то и на столе. Мамка в отпуске у них была, привезла им отсюда немного колбасы, рыбы, масла, – так праздник был, как на седьмое ноября. В Москву мотаются за жрачкой.

Маша сочувствующе покачала головой: да…

– Сейчас сын приедет на велосипеде, заберёт пайки, хочешь, и твой увезёт, в холодильник дома поставит. Не то ведь потают до конца смены. А с работы зайдёшь, заберёшь. Или, может, домой тебе увести? Кто-нибудь дома есть?

– Так Саша.

– Ну, вот и ладушки.

– Хорошо бы, – согласилась Маша и стала повязывать платок на голову. Все действия проделывала с отрешённой задумчивостью. – Пойду на транспортёры. Посмотрю, что там.

– Ты включи селектор в булке, и время от времени подавай голос.

Маша кивнула и вышла на уличную сторону.

Нина покачала головой. "Да уж, видимо, Филя вконец обломал девочку… Не натворила бы она там что-нибудь над собой?.."

Потянулась к телефону и набрала номер пультовой второго цеха. Трубку поднял Однышко.

– Валера, где там Филя?

– В слесарке у электриков, курит.

– Когда он только накурится? Ну, ладно, я туда перезвоню.

– Что-то случилось?

– Да нет, так, по делу, – и Нина нажала на рычажок телефона. Перенабрала номер. По голосу узнала дежурного электрика Волковичева. – Привет, Олег. Дай там трубкой по уху Филе. Он у тебя?

– Здесь.

– Слушаю, – раздался через секунду хмурый баритон мастера.

– Слушай, я тут кем устроилась работать, нянькой?

– Не понял?

– Смотри, поймёшь, когда поздно будет. Приходи сюда…

– Не-а, не могу. Сегодня я весь выработался.

– Приходи, тебе говорят, и следи за Манькой. Она того гляди в бункер вместе с отсевом нырнёт. Доигрался, кобелище. Как я тебя предупреждала, так нет, отоварил. Теперь того гляди что-нибудь над собой сотворит.

– Не драматизируй. Все вы так…

– В общем так, она сейчас ушла на транспортёры, тебе решать, что делать. Но на суде я тебя сдам вместе со всем твоим похотливым наследством! – она бросила трубку. – Вот, козёл! Нашёл с кем играть.

Нина Притворина действительно была встревожена состоянием товарки. Она за время их совместной работы успела узнать и понять её ранимую душу, в которой были лишь две крайности и обе противоположные: полет, так до небес – падение, так до дна.

Приехал сын Серёжка и, не поднимаясь в пультовую, позвонил велосипедным звонком. Нина вышла на уличную площадку, которая служила и балконом.

– Мам, давай. Что там у тебя? – крикнул мальчик. И махнул ей рукой.

– Сейчас, сынок, – засуетилась Нина.

Она вернулась в пультовую, собрала все три сумки, в том числе и Машину, и стала спускаться по трапу вниз.

На велосипеде были две корзинки, перед рулём и сзади большая на багажнике. Этот вид транспорта был самым мобильным для местных жителей и необходимым для большинства из них, так как личные автомобили не всякий мог иметь по причине малых заработков и основной причине – дефицита и очерёдности их получения.

Укладывая по корзинкам продукты, мать предупреждала:

– Эти два пакета наши. Завези бабушке, пусть забирает любой. А вот этот тёти Маши, и увези ей домой. Дома должен быть дядя Саша.

– Ладно, – соглашался мальчик.

– Отец-то что делает?

– Да спать лёг. В ночную готовится.

– Ну, вы там с Витькой потише, не будите его.

– Ладно.

Серёжка развернул велосипед, встал одной ногой на педаль и, дважды оттолкнувшись от земли другой ногой, ловко перекинул её через рамку и сел на край сидения. Виляя задом, закрутил педалями. Сын в свои десять лет ростом догнал уже мать. А что будет к двадцати?.. Нина с душевной теплотой и любовью посмотрела вслед гибкой и долговязой фигурке сына. И в кого он такой?..

41

Филипп, не заходя в третий цех, поднялся на транспортёры. Но, ни на первом, ни на втором Маши не было. В нём шевельнулось беспокойство: неужто и вправду с ума сошла?..

Маша увидела мастера входящего через широкий проём галереи, и первой реакцией на его появление было – бежать! Бежать и спрятаться от него куда-нибудь подальше – с глаз долой, из сердца вон! И в то же время, оно же, сердце, опалилось надеждой, радостью. А вдруг?!. И это "вдруг", давно уже: то тускло мигающее, то вспыхивающее до перенапряжения, – притормозило её первый импульс. Она прижалась в углу будки транспортёрщиц, продолжая сидеть, и смотреть заморожено в проём галереи, хотя Филипп уже стоял на пороге помещения.

Он какое-то время смотрел на неё. Раздумывал, с чего начать разговор. Потом прошёл и сел рядом с ней. Она сжалась, закрыла лицо руками. Тут же её гибкое тело было придвинуто к нему – он обнял её за талию. Маша попыталась отстраняться, но капкан не ослабевал, ещё крепче притягивал. И она задохнулась.

Филипп, почувствовав её покорность, спросил:

– Ну, что с тобой происходит, Машенька?

Она промолчала.

– Ну, встретились люди, повлюблялись, доставили друг другу массу удовольствия, радости, и что теперь?.. Радоваться этим минутам надо и благодарить друг друга за такие мгновения. Благодарить судьбу надо, слышь, Маша? А ты?..

Маша молчала. Не дождавшись от неё ответа, закачался вместе с ней, словно убаюкивая.

– Я ведь тебя тоже полюбил. И сразу, как только увидел. Понравилась ты мне, но ведь я не делаю из своих чувств трагедию. А наоборот, только рад, что они есть. И буду ещё больше рад, если мы с тобой так же будем любить друг друга. Зачем же себя до крайности доводить? Разборы, ссоры устраивать?.. А, Машенька?

Он поднял её лицо за подбородок и нежно поцеловал в лоб, потом в переносицу, в губы. Она не сопротивлялась. Те слова, какие она накопила прежде, как пар улетучились.

Филипп, поднявшись, приподнял её и посадил на столик. Встал между её ног и продолжил поцелуи.

– Поверь, мне тоже тяжело. Я ведь не железный. Ты же, наверное, чувствуешь, какой я? Весь из чувств и плоти. И меня постоянно влечёт к тебе. Я тебя постоянно хочу. Чувствуешь?.. Но, пожалуйста, пойми меня, не могу я вот так вот сразу, бросить всё, семью, детей и начать, с тобой новую жизнь. Поэтому, давай так договоримся, давай пока продолжать по-прежнему любить друг друга, встречаться, наслаждаться, и не отчаиваться.

– И как долго? – едва прошептала она.

– Честно. Пока не знаю. Дай время.

Он ожидал от неё объявление срока, она молчала.

– Ну, я так понимаю, мы с тобой договорились?

Она закрыла глаза и молчала, но грудь волнами поднималась и опадала.

Он наклонился, поцеловал в губы, а расстегнув рабочую куртку, затем кофточку, опустился ниже, и его губы обвили её горячий сосок… Маша застонала.

Маша с каждой минутой, секундой теряла контроль над собой. Его прикосновения покоряли её волю, наполняли блаженством, туманили сознание. Поцелуи наполняли жаром, и руки, эти всезнающие пальцы, казалось, раскрывали её, как солнышко лепестки цветка, и обнажали чувственность. И всякие переживания, негодования к Филиппу уже тонули в разливах блаженства.

Они оба отключились от реальности и не замечали ничего и никого вокруг. Тем более что вечер уже надвинулся, сгустились сумерки. Они теперь были их пологом и защитой от постороннего взгляда. Свет на галереях и в бункерной транспортёрщица не включала.

И напрасно.

Обеспокоенный отсутствием света на галереях, Шилин решил проверить транспортёрщицу, тем более она сегодня была какой-то замкнутой, подавленной. В таком состоянии мало ли что может произойти с человеком. Когда нет внимательности, может попасть и под барабан транспортёра, затянет вместе с метлой или лопатой – секундное дело.

Шилин из цеха поднялся на бункерную площадку, чтобы включить на ней свет. А подойдя к стене, где располагались включатели, замер с приподнятой рукой…

Через раскрытую дверь будки транспортёрщиц ему представилась белеющая задница, секундой позже понял, чья она, и голые руки, и ноги, обвивающие этот стан.

Пал Палыч постоял несколько минут, с интересом понаблюдал за молодыми людьми, разгорячёнными и оглушёнными в сексуальном угаре, покачал головой и тихо отошёл от выключателей. И так же тихо спустился вниз в цех

Уже идя по машинному залу, он в удивлении подёргивал головой и усмехался. А чтобы не ошибиться в персоналиях, поднялся в пультовую.

Притворина была на месте.

42

Июнь выдался погожим. Утра росными, а дни тёплыми, солнечными. Если находили дожди, то, как по расписанию – в конце дня или же ночью. Следующий день начинался с весёлого пения птиц, с лёгкого ветерка и ясного солнца. Такие дни – Божья благодать! Только успевай, заготавливай сено, не спи – коси. И косцы вставали с появлением первого луча солнца. Пока лежала роса на лугах, выходили косить травы. А в поймах реки Угры они поднялись сочными, густыми.

Бригада косцов во главе с мастером Авдеевым из цеха "Муки" уже неделю ложилась поздно и вставала рано. Сон добирали в зной, среди дня. Николай, хоть и просыпался сам спозаранок, но на всякий случай заводил будильник на полчетвёртого.

Назначенный по кухни очередной дежурный из числа бригады поднимался первым и начинал суетиться у костра. Растапливал его из приготовленных заранее сухих дров – веток, напиленных и поколотых комельков из сухостоя, прикрытых целлофановой плёнкой, завезённой из цеха "Пластмасс". И через полчаса косари, двенадцать, а то и двадцать человек – сборная из разных цехов и заводов – выступали с косами на луга.

Ах, сенокос, сенокос, сенокос,

В лугах ковёр лежит зелёный.

Ах, сенокос, сенокос, сенокос,

Пот течёт струёй солёной.

А я кошу, кошу, кошу, кошу, кошу, кошу…

Как заведённый!

Или как вариант:

Как прокажённый!..

Косцам всякий раз вспоминалась песенка про "Светофор" в исполнении Валерия Леонтьева, не так давно прозвучавшая по телевидению. Теперь уже не известно кем переложенная, но темпераментный ритм её был сохранён.

Колхоз шефам заранее отводил определённые площади, и только за них они были в ответе, и обязаны их скашивать. Иногда косарям на помощь приходила механическая косилка – "Беларусь" с прицепной сенокосилкой – и дело спорилось. Но техника – хорошо, однако, не всегда надёжна, и не везде пройдёт. Поэтому на покос каждый год снаряжалась бригада из бравых молодцев. В неё вливались все – кто умел косить, а также те, кто впервые такой инструмент, как коса, брал в руки. Главное, чтобы силушкой человек обладал.

И точно, повтыкав косу раз пятнадцать в землю, и поточив её столько же брусочком, не единожды порезавшись о лезвие при этом, у молодого человека наступало осознание, а позже – навык. Глядишь, через день-другой на третий он становился передовиком сельского хозяйства.

Армейский принцип: не можешь – научим, не хочешь – заставим, у Родиона Александровича был хорошо отрепетирован. Да и сам он приезжал частенько на покосы. Ещё, глядишь, лучик солнца не прорезал горизонт, а он уже кесарей поднимает. Брал литовку и становился в ряды косцов. И тут за ним не всякий мог угнаться. И ведь как косит – любо посмотреть, во всё плечо, во весь размах. А косу точит, она аж поёт, – как будто бы век только этим делом и занимается, а не руководит производственным комбинатом. Уже и косцы понемногу приотстают, а он как корабль-фрегат волны из трав перед собой гонит и гонит, и отставать не велит. Ещё и подбадривает. Остановится, глянет на отставших, поплюёт на ладони и прикрикнет:

– Эй-ей, братцы, не отставать! – и вновь косой – вжик-вжик…

И тут хочешь не хочешь, а подстёгиваешь себя, махаешь косой, или как иногда Родион Саныч называет – литовкой – до умопомрачения.

За ним всегда валок скошенной травы ложился ровно, как девичья коса, стерня оставалась чистой и низкой.

Приедет, час-два, а то и три помашет косой без перекура, попьёт чайку, и по другим полям и угодьям, или на предприятие укатит. А косца – в лёжку, дух из них вон.

А я кошу, кошу, кошу, кошу, кошу, кошу…

Как прокажённый!..

Поэтому, вставая поутру, они боязливо озирались – не принесёт ли нечистая сила "бригадира" к ним на подмогу.

Но раза два в неделю генеральный обязательно делал разминку. В охотку – почему бы и не размяться привычным с детства делом, не порадовать тело, мышцы, соскучившиеся в кабинетной работе по живому делу…

Косцов генеральный директор уважал и потому имел к ним снисхождение. Для них ‒ палатки, матрасы, даже постельное бельё. Молоко из колхоза "Мир" во фляге подвозят, и в обязательном порядке "сухой" паёк из складов базы ОРСа – тушёнка, сгущёнка, колбаска в копчённом виде. Такое не всегда на домашнем столе увидишь, тут – пожалуйста. Кто-то свою порцию дефицитов придерживал, домой отсылал с оказией, или сам днём во время отдыха успевал обернуться на велосипеде в посёлок. Иногда передавали жёнам, встречаясь с ними на уборке сена, они приезжали вместе с другими рабочими на стогометание. Паёк делили. Если двое-трое увозили свои домам, то оставшиеся делили на всех. На следующие день-два другие отправляли пайки. И очередь контролировал бригадир Авдеев. Чтоб было всё поровну, без обид.

И ко всем прочим поблажкам – директор выписывал из своего фонда вознаграждения, на которые косцы, на зависть некоторым, могли купить какую-нибудь бытовую технику или что-то из мебели, так же со складов базы ОРС, без очереди.

Косцы – что горняки на ДСЗ. От их задела зависит заготовка сена и жизнь колхозного скота зимой. А сейчас день год кормит, и пока погода стоит – душа из тебя вон, а коси. Вот это и беспокоило директора, и приходится самому присматривать за работой на лугах, на полях. Ездить и народ вдохновлять, подбадривать.

43

В отличие от косцов, стогомётчики менялись. Но опять же не все. Лишь те, кто был на ворошении волков и на копнах, то есть на вспомогательных операциях. На этот раз, на замену Холодцова, Дончак послал в колхоз "Мир" бригаду Филиппова Вениамина.

Филиппов знал, что не минует его эта участь и ожидал команды. Но без энтузиазма. И когда начальник цеха сказал:

– Подбери себе команду, человек пять-шесть. Мельников и кочегаров не тронь. Транспортёрщиц только, и сменных слесарей. И я ещё из электриков и из дневных слесарей по человечку выделю. И завтра к восьми ноль-ноль, чтобы все были на площади у поссовета. Понял?

Филипп с не охотой ответил:

– Так, понял…

Разговор проходил в пультовой второго цеха, в присутствии Серёгиной. Дончак повернулся к Антонине:

– Давай, Тоня, собирайся. Поедешь с бригадой Филиппа.

– Ну, надо, так надо… – вздохнула она.