Теневик

Александр Мамутов

Теневик

Глава 1.Чернила и туман

Егор сидел в полутьме палатки, согнувшись над столом из двух ящиков и доски, и рука его двигалась по плотной странице дневника с той экономной точностью, какая приходит от многолетней привычки вырезать слова, а не выписывать их. Не писать. Вырезать. Каждая буква – острая, как заноза. Необходимая, как вдох после удушья. Длинные фразы – для тех, у кого много времени или мало страха. У него было и то, и другое в избытке, но он предпочитал короткие слова. Они не врали. Не обманывали. Не обещали того, чего не могли сдержать.

«Точка 47: широта 62°14′33″, долгота 118°56′12″, высота над уровнем моря 287 метров». Цифры не лгут. Это было его кредо последние… сколько? Пять лет? Шесть? Восемь, поправил он себя. Восемь лет после того, как всё остальное – слова, обещания, клятвы – оказалось враньём. После того, как Марина забрала Илюшу и ушла, оставив лишь пустоту и молчание. «Грунт заболоченный, тропа проходима с трудом. Погода: сплошная облачность, туман с утра, температура около +8 °C. Необычно плотный туман для этого времени года».

Лампа коптила, бросая на брезентовые стены тени, пульсирующие в собственном ритме. Дышащие отдельно от огня. Егор поднял глаза, проследил за одной – она растянулась, выгнулась дугой, замерла. Ждала чего-то. Он моргнул. Тень качнулась обратно. Спать надо больше. Или меньше думать. Одно из двух.

За тонкой тканью палатки звучал лагерь: покашливание генератора – старая советская машина никогда не работала без жалоб, – скрип влажной земли под чьими-то сапогами, металлический лязг котелка о камень. Пётр или Ваня готовили ужин. Или то, что они называли ужином, – кашу из трёхлетней тушёнки и картошки, которую местные продали по цене золота.

Егор опустил взгляд на дневник. Пальцы испачканы чернилами и замаслены от печного дыма. Заусенцы на указательном пальце правой руки почернели – чернила въелись в кожу так глубоко, что уже не отмывались. Он провёл языком по сухим губам, почувствовал привкус табака. Последнюю папиросу выкурил два часа назад, но вкус оставался. Всегда оставался. Как и многое другое. Запах её волос. Тёплый, с примесью детского мыла. Смех Илюши, когда ему было пять и они вместе сажали саженцы в их маленьком саду. Он тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Не сейчас. Сейчас – координаты. Сейчас – работа. Сейчас – цифры, которые не лгут.

Дневник был небольшим, размером с ладонь, в потрёпанной кожаной обложке, которую он носил во внутреннем кармане куртки почти всегда. Однажды Борис спросил, зачем. Егор не ответил. Объяснять было бессмысленно: дневник был не записной книжкой, а якорем. Единственной вещью, которая держала его в реальности, когда всё остальное начинало плыть. А плыло часто. С тех пор как восемь лет назад он поставил свою подпись на документах, разрешающих вырубку древней рощи. Рощи, которую Марина считала священной, для которой собирала фольклор годами. Рощи, где они с Илюшей сажали деревья каждую весну. После его предательства – так она это назвала – она ушла, забрав сына.

Где-то за стеной брезента Анна возилась в своей импровизированной тёмной комнате – палатке, загерметизированной чёрной плёнкой и старым одеялом. Оттуда сочился острый, едкий запах проявителя и закрепителя. Он въедался в нос и оставался там часами, смешиваясь с запахом костра, дыма, сырой земли и чего-то ещё. Чего-то, что Егор не мог определить, но чувствовал кожей. Туман. Вот что это было. Туман имел запах. Не просто влаги и земли, но чего-то древнего, чего-то наблюдающего. Он различал звуки её работы: плеск жидкости в кювете, шипение, когда она погружала бумагу в раствор, её собственное дыхание – сосредоточенное, ритмичное, как у человека, выполняющего молитву. Или ритуал.

Анна искала в этих снимках нечто большее, чем зафиксировала плёнка. Он знал это по тому, как она разглядывала каждый кадр, поднося к красному свету фонаря, наклоняя голову. Заброшенные деревни, полуразвалившиеся дома, окна без стёкол – она фотографировала их с таким вниманием, будто документировала преступление. Или святыню. Возможно, и то, и другое сразу. В этих краях граница между двумя была тонкой, как лезвие бритвы.

Рядом с генератором на корточках сидел Борис, весь перепачканный машинным маслом, пальцы чёрные до запястий. Он бормотал себе под нос, и Егор знал, что это не ругань, а расчёты. Борис всегда считал. Долги поставщикам. Зарплаты рабочим. Контрактные платежи, которые должны были поступить, но не поступали. Проценты, накапливающиеся быстрее, чем можно было выплачивать. Борис жил в цифрах, только цифры эти душили его медленно, методично – петля, затягивающаяся понемногу, день за днём.

Егор понимал это. Сам когда-то так жил – в постоянном страхе перед счетами, долгами, обязательствами. Потом понял: нельзя бояться того, от чего всё равно не убежишь. Можно только идти дальше, шаг за шагом, и надеяться, что петля не затянется окончательно раньше времени.

Генератор кашлянул, выбросил клуб чёрного дыма, но продолжал работать. Советская машина – тяжёлая, как танк, и такая же неубиваемая, требующая постоянного внимания – больной родственник или капризная любовница.

Борис относился к ней со смесью ненависти и нежности, какую испытывают к вещам, от которых зависит выживание. Егор видел это по движениям рук – грубым, но аккуратным. Злым, но с пониманием. Будто Борис разговаривал с генератором на языке, который только они двое понимали.

У складного стола возле костра сидел Алексей, разложив перед собой геодезические таблицы и листы с координатами. Работал с сухой методичностью часового механизма – сверял измерения, перепроверял вычисления дважды, иногда трижды. Алексей не верил в первый раз. Не верил во второй. Третий – может быть, если все три совпадали. Когда он говорил – себе или цифрам, – голос нёс абсолютную уверенность: «Контракт – это наш хлеб». Всё остальное было вторично перед задачей: завершить съёмку, передать данные, получить оплату.

Это был каркас, удерживающий хаос за пределами понимания. Егор уважал это. Не разделял, но уважал. Потому что сам когда-то верил в каркасы. Потом каркас сломался, и он понял: хаос не снаружи. Хаос внутри. Егор закончил запись о точке 47 и перевернул страницу. Дневник был заполнен почти наполовину – с начала экспедиции прошло две недели, и каждый день оставлял свой след в плотных строчках его почерка. Он провёл рукой по только что написанным словам, проверяя, высохли ли чернила. Бумага была влажной. Здесь всё было влажным. Воздух насыщен водой настолько, что вещи не сохли, а лишь становились менее мокрыми. Одежда прилипала к телу. Спальные мешки отсыревали за ночь. Даже табак в пачке становился мягким, рыхлым, и папиросы гасли на полпути. Но чернила высыхали. Всегда высыхали. Это было правило. Физика. Закон природы, неизменный, как притяжение. Он посмотрел на страницу ещё раз. Чернила блестели. Влажно. Слишком влажно для времени, прошедшего с момента записи.

Егор нахмурился, придвинул лампу ближе. Свет упал на страницу, и он увидел: самая последняя строчка – «температура около +8 °C» – была бледнее предыдущей. Едва заметно. Но он видел. Он всегда замечал детали. Профессия приучила: один неправильный замер – и вся карта идёт насмарку. Один пропущенный знак – и координаты ведут в никуда. Егор провёл пальцем по строке. Чернила не размазались. Просто были бледнее. Будто краска начала впитываться обратно в перо. Или в воздух. Или в туман, который, казалось, становился всё плотнее.

– Устал, – сказал он вслух. Голос не ответил. Это было хорошо. – Спать надо.

Он закрыл дневник, положил на ящик рядом с лампой, потянулся, разминая затёкшие плечи. Позвоночник хрустнул – приятно, почти сладко. Егор замер, наслаждаясь ощущением освобождения, потом медленно наклонил голову вправо, влево. Шея щёлкнула. Ему было тридцать восемь, но тело уже начинало напоминать о себе. По утрам спина болела. Колени ныли перед дождём. Пальцы коченели от холода быстрее, чем раньше. Старею. Мысль застала врасплох. Он не привык думать о возрасте. Время для него всегда было чем-то внешним, не касающимся его лично. Но сейчас, сидя в палатке, где воздух пах плесенью и чужими снами, он вдруг ясно осознал: жизнь идёт. Уходит. И он ничего не может с этим сделать.

Ей было бы тридцать четыре. Ему – одиннадцать. Если Марина не сменила номер, не переехала… Илья уже подросток. А он пропустил все эти годы. Из-за одной подписи, одного решения, которое казалось таким незначительным тогда. Егор зажмурился, сжал переносицу пальцами. Не думать. Работа. Координаты. Цифры. Цифры не лгут.

Снаружи ночь сгущалась быстро, как всегда бывает в этих широтах осенью. Небо за брезентом из серого становилось чёрным, звёзд не было – сплошная облачность висела низко, почти касаясь верхушек деревьев. Воздух остывал, влажность повышалась, и каждый вдох становился видимым маленьким облачком пара. Егор натянул куртку – старую ватную, которой было лет двадцать, если не больше, но она всё ещё грела, – и вышел из палатки. Холод ударил сразу, резко, как пощёчина. Он вдохнул – воздух обжёг лёгкие. Чистый, острый, с привкусом смолы и дыма. Костёр потрескивал, отбрасывая неровные блики на лица сидящих вокруг. Пётр и Ваня молча пили чай из жестяных кружек, глядя в огонь с той отрешённостью, какая приходит от усталости.

Крепкие мужики, лет по тридцать пять – сорок, с огрубевшими от физического труда руками и лицами, на которых усталость стала постоянным выражением. Одеты в рабочие куртки, заштопанные штаны, тяжёлые ботинки, перемотанные изолентой там, где подошва начинала отставать от верха. Егор знал их мало. Они говорили редко, работали много, по вечерам сидели у костра и пили чай, глядя в огонь так, будто искали в нём ответы на вопросы, которые никогда не задавали вслух. Хорошие мужики. Надёжные.

Алексей поднял голову от таблиц, кивнул Егору:

– Завтра начнём с северного сектора. Там грунт твёрже, съёмка пойдёт быстрее.

Голос звучал ровно, без интонаций, будто он зачитывал инструкцию. Лицо Алексея было сухим, угловатым, с глубокими морщинами у глаз – не от смеха, а от привычки щуриться, рассматривая что-то вдали. Волосы аккуратно подстрижены, несмотря на две недели в лесу. Егор знал: Алексей стрижётся сам, маленькими ножницами из своего несессера, каждые три дня, поддерживая порядок как акт воли против окружающего хаоса.

– Приборы работают нормально? – Егор опустился на бревно у костра.

Алексей помедлил с ответом. Пауза была короткой – секунда, может, две, – но красноречивой. Егор знал этот язык: паузы говорили больше, чем слова.

– Калибровка сбивается, – наконец сказал он. – Магнитное поле здесь нестабильное. Компас даёт отклонения до трёх градусов.

Он говорил это так, будто объяснял очевидное, но пальцы сжимали карандаш слишком сильно. Костяшки побелели. Егор промолчал. Три градуса – это много. Слишком много, чтобы списать на атмосферные помехи.

– Знаешь, это место особенное, – тихо сказал Пётр, не отрывая взгляд от огня. – Местные сюда лишний раз не ходят.

Егор и Алексей одновременно повернулись к нему. Пётр обычно молчал, и его внезапная речь привлекла внимание.

– Почему? – спросил Егор.

Пётр пожал плечами:

– Говорят, в этой роще дух живёт. Теневик. Хранит лес, помнит обиды.

– Суеверия, – отрезал Алексей, возвращаясь к таблицам.

– Может быть, – согласился Пётр. – А может, нет. Я просто подумал… компас, туман. Странные вещи здесь случаются.

– Ты знал об этом перед началом экспедиции? – спросил Егор.

Пётр помедлил, потом кивнул:

– Пытался сказать. Никто не слушал. Все торопились начать работу. А потом… туман пришёл. Необычный туман.

Борис подошёл к костру, вытирая руки тряпкой, которая была настолько пропитана маслом, что только размазывала грязь по коже.

– Генератор жрёт топливо как сумасшедший, – голос хриплый от постоянного курения, слова выходили с усилием. – По расчётам, до конца недели не хватит.

– Заправишь в посёлке, – Алексей не отрывал взгляда от таблиц.

– На что? Аванс кончился. Местные в долг не дают.

– Закончим съёмку – получим оплату. Потерпи неделю.

Борис фыркнул, сплюнул в сторону:

– Неделя. Если бы всё было так просто.

Он опустился на корточки, закурил папиросу, прищурившись от дыма. Лицо грубое, нескладное, с широкими скулами и тяжёлой челюстью, покрытое неровной щетиной, местами седой. Глаза небольшие, глубоко посаженные, с красноватыми белками от недосыпа и дыма.

– Ты знаешь, сколько я уже должен? – Борис говорил негромко, но в голосе его была та особая ярость, которая приходит, когда человек долго держит всё в себе. – Нет, ты действительно знаешь? Поставщикам за оборудование, за топливо прошлой экспедиции. Рабочим – вот этим вот двоим, – он кивнул в сторону Петра и Вани, – зарплата за два месяца висит. И это не считая личных долгов.

Пётр и Ваня переглянулись, но промолчали. Они всегда молчали, предпочитая действие словам.

– У меня семья, Алексей, – Борис продолжал. – Жена, двое детей. Они едят. Им нужна одежда, лекарства. Школа, чёрт возьми. А я тут в лесу торчу, потому что без этого контракта мне крышка. Понимаешь? Полная, абсолютная крышка. Я не про деньги говорю. Я про то, что у меня выбора нет. Либо я получу эту оплату, либо… – он осёкся, затянулся, выпустил дым длинной струёй. – Либо всё. Конец.

Алексей наконец поднял взгляд. Посмотрел на Бориса долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул. Один раз. Коротко.

– Получишь. Обещаю.

– Ты уже обещал. В прошлый раз. И перед этим.

– В прошлый раз получили.

– Через три месяца после обещанного срока! – Борис повысил голос, но тут же осёкся, сжал зубы. – Извини. Просто устал.

Егор слушал, глядя в огонь. Он понимал Бориса – понимал эту тяжесть цифр, давящую на плечи, лишающую сна, превращающую каждое решение в экзистенциальный выбор.

– Раньше не было такого, – проговорил Пётр, наконец решившись. – Местные говорят – это место «молчало» долго. Восемь лет примерно. А сейчас проснулось.

Все повернулись к нему.

– Проснулось? Что проснулось? – спросил Алексей с раздражением.

– Теневик, – Пётр не поднимал глаз от костра. – Восемь лет назад тут вырубку начали. Большую. Потом бросили. А теперь мы пришли. И он заметил.

Егор застыл. Восемь лет. Цифра резанула, как нож. Восемь лет с тех пор, как он разрешил вырубку этой рощи. И вот он снова здесь. Где всё началось. Где всё закончилось. Совпадение? Не бывает таких совпадений. Туман сгущался за пределами круга света от костра. Густой, плотный, почти осязаемый. Анна вышла из своей палатки-тёмной комнаты, держа в руках несколько фотографий. Лицо бледное, волосы собраны в небрежный пучок, на виске – капля пота, несмотря на холод.

– Посмотрите, – сказала она, подходя к костру. – Что-то странное с фотографиями.

Она положила снимки на бревно между Егором и Алексеем. Три чёрно-белые фотографии: кромка леса, внутренняя часть рощи, старые пни от вырубленных деревьев. Обычные кадры – но в них было что-то неправильное. Егор присмотрелся.

– Подписи, – сказал он. – Они блеклые.

На каждом снимке Анна обычно писала дату, время и координаты. Сейчас эти надписи были едва различимы, будто выцветшие на солнце. Но они были в лагере меньше суток.

– Я сделала их сегодня днём, – голос Анны дрожал. – Подписала чёрным маркером. Час назад они были чёткие. А сейчас… исчезают.

Алексей взял одну из фотографий, поднёс к глазам, изучая.

– Некачественные химикаты. Или влажность повлияла.

– На маркер? – Анна покачала головой. – Я работаю с этими материалами десять лет. Такого никогда не было.

Пётр взглянул на фотографии и отвернулся, будто не желая смотреть.

– Я же говорил, – прошептал он. – Теневик проснулся. Первыми уходят записи. Потом память.

– Ерунда какая, – буркнул Борис, но вид у него был обеспокоенный.

Егор вспомнил свой дневник. Блеклые чернила. Странное ощущение, будто текст уходит со страницы.

– Как думаешь, это связано с тем, что мы делаем здесь? – спросил он Петра. – С нашей работой? Или с тем, что было восемь лет назад?

Пётр покачал головой:

– Не знаю. Может, и то, и другое. Теневик хранит память леса. Может, вырубка восемь лет назад была началом. А мы… продолжением.

Алексей резко встал:

– Достаточно. Это просто некачественные материалы и усталость. Завтра у нас тяжёлый день. Всем спать.

Борис хмыкнул, но промолчал. Анна забрала фотографии, глядя на них так, будто они могли исчезнуть в любой момент. Егор вернулся в палатку. Дневник лежал там, где он его оставил. Он открыл его, перелистал страницы. Чернила, казалось, стали ещё бледнее. Особенно на последних записях. Он взял ручку, сделал маленькую пометку на полях: «Теневик? Память леса? Восемь лет». Буквы ложились чётко. Блестели в свете лампы. Но надолго ли?

За стеной палатки послышались голоса – встревоженные, напряжённые. Егор вышел наружу. Все стояли, глядя в одну сторону – туда, где между деревьями клубился туман. Он пришёл незаметно. Не было ветра, не было предупреждения. Просто в один момент его не было, а в следующий – он был везде. Густой, белый, пахнущий прелостью и чем-то древним.

– Такого ещё не было, – прошептал Алексей. – Три недели здесь, и такого тумана не было ни разу.

– Значит, теперь есть, – Борис шагнул назад, будто туман мог напасть. – Что делаем?

Никто не ответил. Потому что ответа не было. Туман катился к лагерю неторопливо, но неумолимо. Беззвучный. Живой. И в нём, в его глубине, двигались тени. Или так только казалось. Или нет. Ночь прошла без сна. Туман не вошёл в лагерь, но остался рядом – стеной, окружившей их со всех сторон. Видимость сократилась до десяти метров. Костёр горел, но свет его не проникал сквозь белую пелену. Казалось, мир сузился до маленького участка земли, за пределами которого не существовало ничего.

Утро пришло незаметно – темнота просто стала чуть светлее, но не ушла. Серый рассвет сочился сквозь туман вместе с холодной сыростью, въедающейся в кости. Егор проверил дневник. Записи побледнели ещё сильнее. Особенно последние страницы. Некоторые слова уже едва читались. Он взял ручку, написал одну строку: «День 15. Туман. Записи исчезают». Посмотрел на написанное. Чернила блестели. Чёткие. Пока.

Снаружи раздались голоса. Егор вышел из палатки. У костра собрались все. Анна держала папку с фотографиями, лицо её было напряжённым. Алексей разложил на столе геодезические карты – те самые, что вчера были покрыты его аккуратными пометками карандашом. Теперь половина пометок исчезла.

– Это невозможно, – Алексей провёл рукой по карте, будто надеясь, что исчезнувшие линии проявятся от прикосновения. – Я лично наносил эти координаты. Вчера. Помню каждую цифру.

– Помнишь? – тихо спросил Пётр. – Точно помнишь?

Алексей открыл рот, чтобы ответить, но замер. Лицо его изменилось – растерянность сменилась страхом.

– Помню, – повторил он медленно. – Помню, что наносил. Но… цифры… – он нахмурился, сжал виски пальцами. – Не могу вспомнить. Они… размыты.

– Началось, – сказал Ваня то, что поняли все.

Борис выругался – резко, зло:

– Что значит – началось? Что, чёрт возьми, происходит?

– То же, что случилось с лесорубами десять лет назад, – Пётр смотрел на туман. – Память уходит. Сначала записи. Потом воспоминания. А потом…

– Потом что? – Борис подошёл ближе.

– Потом остаёшься пустым. Оболочкой. Помнишь, как дышать, как есть. Но не помнишь, кто ты. Почему здесь. Куда идти. Молчание. Наконец Алексей выпрямился. В его движении была жёсткость принятого решения.

– Нужны ответы, – сказал он. – Факты. Понимание. Пётр, ты говорил про легенды. Есть кто-то, кто может объяснить… это? – он указал на карты, на туман, на всё происходящее.

– Омча, – Пётр кивнул. – Старик в посёлке, километров в пяти. Хранитель знаний. Шаман, если хотите. Если кто и знает про Теневика, так это он.

Два дня прошло с того вечера у костра. Два дня с тех пор, как Пётр рассказал про Теневика. Два дня, за которые туман стал плотнее, а память – тоньше. Егор проснулся от холода. После разговора о Теневике они долго сидели у костра, обсуждая план – найти Омчу, узнать про ритуал. Усталость взяла своё. Он провалился в тяжёлый сон. А утром обнаружил: между решением идти к Омче и этим рассветом – пустота. Провал.

Он не помнил, как заснул. Не помнил, снились ли сны. Только знал: прошло время – два дня, судя по календарю в дневнике. Но память о них размыта, будто кто-то стёр кадры из плёнки. Кусок времени, вырезанный из жизни. Он сел, провёл ладонью по лицу. Щетина царапнула пальцы – не брился дней пять, может, шесть. Пахло дымом и сыростью. Не просто сыростью – древней, въевшейся в кожу. На ящике рядом лежал новый дневник. Запасной, который он всегда брал в экспедиции. Старый…

Егор нахмурился. Где старый дневник? Он помнил, что открывал его вчера. Или позавчера? Страницы бледнели, буквы исчезали у него на глазах. Он потянулся к новому дневнику, открыл. Первая страница. Чистая. Белая. Ждущая.

Он взял ручку, написал дату: «День 17. Туман не отступает. Записи исчезают». Посмотрел на написанное. Чернила блестели – яркие, чёткие. Пока. Егор провёл пальцем по строке. Краска была влажной, хотя прошла уже минута. А потом – он видел это теперь ясно – буквы начали бледнеть. Едва заметно. Но – определённо. Теневик не просто забирает старую память. Он забирает способность создавать новую. Мысль оказалась холоднее утреннего воздуха. Он закрыл дневник.

Снаружи раздались голоса, глухие, обрезанные туманом. Егор натянул куртку, вылез из палатки. Туман был гуще, чем вчера. Намного гуще. Плотные слои белёсой массы лежали между деревьями, и даже первые лучи света – слабые, больные – не могли пробить завесу. Видимость – метра два, не больше. Дальше мир просто отсутствовал. Егор различал костровую яму, силуэты палаток, смутные фигуры людей. А за этим – ничего. Будто реальность по краю лагеря обрывалась.

Анна стояла у своей палатки. Неподвижно, как статуя, и в этой неподвижности было что-то неправильное – слишком напряжённое, слишком тихое. Егор подошёл ближе. Лицо у неё было бледным, восковым в сером свете. Глаза красные, опухшие – ночи без сна. Слёзы текли по щекам тихо, без рыданий, без звука. В руках она держала фотографию.

– Анна, – негромко позвал Егор.

Она не ответила. Не повернула головы, не моргнула. Стояла, глядя на снимок с той бережностью, с какой берут в руки икону. Егор заглянул через плечо. Фотография была неправильной. Не испорченной – неправильной. По изображению расползалось пятно – тёмное, пепельное, будто кто-то прижёг бумагу окурком. Оно шло от центра к краям, поглощая лицо женщины. Стирая черты.

– Мама, – прошептала Анна. Голос дрогнул. – Это моя мама.

Егор молчал. Что он мог сказать?

– Единственная фотография, – продолжила Анна. – Единственная, которая у меня осталась после… – она сглотнула. – Я пронесла её через всю Сибирь. Через все эти годы. Сохранила. Берегла. И теперь…

Она подняла снимок к свету. Бумага выглядела неправильно даже на вид – тяжёлой, плотной, превращающейся во что-то чужое.

– Вчера это была просто фотография. Сегодня… посмотри.

Егор взял снимок. Бумага была холодной. Неприятно холодной. И запах – тот самый. Сгоревшие сосновые шишки. Обугленная смола. Запах тумана.

Запах Теневика.

– Подпись тоже исчезла, – Анна показала на нижний край. – Я подписывала этот снимок три года назад. Архивными чернилами.

А теперь… будто меня там никогда не было.

– Это как с моим дневником, – Егор вернул ей фотографию. – Сначала исчезает внешняя память. То, что мы записали. Сфотографировали. Зафиксировали.

– А потом? – спросила она глухо.

– Потом внутренняя, – честно ответил он. – Воспоминания.

Анна закрыла глаза. Новые слёзы прорезали старые дорожки.

– Я уже теряю её лицо, – прошептала. – Без фотографии не могу вспомнить точно. Пытаюсь представить – и всё размыто. Как сквозь мутное стекло.

– Омча говорил, что есть способ остановить, – Егор положил руку ей на плечо. – Ритуал. Плата.

– Какая плата может вернуть лицо матери?

– Не вернуть, – сказал он. – Остановить дальнейшую потерю.

Голос из-за спины – резкий, злой:

– Вот именно. Поэтому мы уезжаем. Сейчас.

Борис. Он стоял у грузовика, сумка через плечо, лицо жёсткое.