Отец и Сын

Он знал, кого ищет.

Они ударили первыми.

Десятки пик и алебард ринулись ко мне. Я шагнул вперед. Древко пик трещало, как сухая солома, когда натыкалось на мои ребра. Я не ломал их — я просто шел, и они ломались об

меня. Я схватил одну алебарду за лезвие, вырвал её из рук гвардейца и швырнул древком вперед, как копье. Она прошила грудь канонира насквозь и пригвоздила его к мачте.

Они начали стрелять.

Грохот мушкетов оглушил палубу. Пули впивались в меня, вырывая куски плоти, но я не падал. Я просто выдергивал горячее железо из своего тела. Когда один из солдат бросил разряженное ружье и потянулся за новым, я метнул в него его же собственное мушкетное ложе. Оно врезалось ему в грудь с хрустом ломаемых ребер.

Паника.

Кто-то попытался перемахнуть за борт, надеясь на шлюпки.

Я не дал им этого шанса. Моя сабля больше не знала пощады. Она опускалась с методичностью гильотины.

Хрясь. Нога матроса отлетела в сторону, он упал на палубу, захлебываясь собственным криком. Хрясь. Рука другого, пытавшегося закрыть дверь каюты, упала на порог. Я не оставлял их живыми. Раненые — это шум. Шум привлекает внимание. Золото требовало стерильности.

В ход пошло всё. Я выхватил пистолеты из рук мертвецов и разрядил их в лица живых. Схватил тяжелый абордажный топор. Когда боцман попытался спрятаться в трюм, я метнул топор. Лезвие вошло в дверной косяк, пригвоздив его руку, а я уже был рядом, добивая его саблей.

Внезапно — звук спускаемого якоря и хлопанье парусов.

Второй корабль.

Они услышали крики. Они видели бойню через дым. Но они не пришли на помощь. Капитан второго брига отдал приказ, и судно начало медленно, неуклюже разворачиваться, ложась на обратный курс. Они отступали. Уходили с поля моего боя.

Я замер с занесенным топором, глядя, как их корма исчезает в тумане.

Странно.

Гвардия. Регулярные войска. Они могли ударить мне в тыл, зажать в клещи. Но они выбрали бегство.

Я выдернул топор из двери.

Теперь они точно всё расскажут. Не просто байки в тавернах о «призрачном свете». Теперь

у Короны есть рапорт. О существе, которое не тонет, не горит и уничтожает взвод гвардейцев за десять минут.

Они пришлют больше кораблей.

Я вернулся на первый бриг, нашел порох и поджег фитили. Когда вода сомкнулась над тонущим судном, я ушел на дно. Война началась.

Когда огонь начал пожирать остатки корабля, а палуба под ногами стала проваливаться, я не спешил уходить.

Капитан лежал у штурвала. Его глаза были стеклянными, но рука всё ещё сжимала ту самую бумагу. Она намокла от морской воды и его крови, но чернила остались четкими. Я присел на корточки рядом с ним. Мои кости хрустнули, но боли не было. Я разжал его холодные пальцы и забрал лист.

Это был грубый карандашный набросок, сделанный наспех. Художник явно пытался зарисовать меня по памяти или со слов того самого беглеца.

Я поднес бумагу к лицу. К свету догорающего фонаря.

С листа на меня смотрел монстр.

Высокий, сгорбленный силуэт. Лицо — не мое лицо — представляло собой голый череп, обтянутый серой, как пергамент, кожей. Глубокие провалы глаз, в которых художник зачем-то нацарапал красные угольки. Рот был открыт в беззвучном крике, обнажая не зубы, а острые, акульи клыки.