Проект «R.I.M.M.A»: – R.

Коридор тянулся, как длинная, бесконечная полоса вины и усталости. На кухне пахло вчерашним супом. Ванная была наполнена серым светом от уличного фонаря. Всё казалось таким же убитым и уставшим, как и она сама.

Римма с интересом наблюдала за происходящим, не вмешиваясь. Мама, конечно же, её не видела, потому что она так хотела и это не входило в её планы.

На звук, на шум, вышла еще одна фигура – Алина. Пятилетняя сестра Риты.

Маленький силуэт застыл в тусклой рамке коридорного света. Она смотрела на происходящее так тихо, так серьёзно, будто подобные сцены давно стали частью её детства, хотя не должны были.

Она ждала Риту весь вечер, заснула, не расправляя постель – и проснулась от глухого стука и тихого голоса матери.

Вышла посмотреть.

И увидела: мать тащит старшую сестру по коридору, почти волоком.

Для Алины это был не просто печальный вид – это был раскол реальности. Любимая сестра, та самая, с которой она играла, смеялась, копировала её жесты – сейчас лежала, обмякшая, словно кукла без нитей.

– Мама… помочь? – тихо спросила она, всё ещё надеясь быть полезной, нужной.

– Иди спать, – прошептала Наталья, не поднимая глаз.

Алина помедлила.

– Мама, а кто это…

– Иди спать, я сказала! – сорвалась Наталья – резко, обижено, почти испуганно. Не потому, что злилась на Алину – а потому что ей было невыносимо тяжело.

В другой день Наталья бы обязательно удивилась вопросу: «кто это?» – ведь Алина спрашивала про собственную сестру. Но не сегодня. Сегодня у неё не было ресурса даже на мысль. Слова Алины скользнули мимо, как вода по стеклу.

И всё же – что-то внутри маленькой девочки дрогнуло. Слишком часто мама не слышала ни её, ни Риту. Слишком часто Алина чувствовала себя прозрачной. И впервые подумала: может, любовь – это не про неё?

А Алина… Алина была воспитана слушаться.

Мама сказала – значит так и надо.

Без «но», без вопросов, без права на своё.

Но это «но» сильно заинтересовало уже Римму, и она встала, расправляя платье.

Алина тихо закрыла дверь в комнату – осторожно, так, как её учили.

Не хлопать. Не шуметь. Не злить маму.

Она повернула ручку до конца, прислонила ладонь, чтобы щёлкнуло как можно тише, и только потом развернулась.

И замерла.

На полу, у самого кукольного домика, сидела девочка.

Не Рита. И не кто-то из знакомых. Совсем чужая.

Она была в светлом платье, слишком красивом для этой комнаты – словно попала сюда по ошибке. Девочка не смотрела на Алину. Она разглядывала игрушки – их было совсем немного. Лишь пару кукол с потертыми лицами и кукольный домик из картона.

И все.

Девочка брала их по очереди – аккуратно, почти бережно. Крутила в пальцах, рассматривала трещины, облезшую краску, проверяла, как двигаются руки у кукол, будто старалась понять, как долго их любили.

– У тебя их мало, – сказала она наконец. Тихо. Не упрёком – констатацией. – Но они настоящие.

Алина стояла, не зная, что делать.

Страха не было. Только удивление – большое, тихое, как если бы мир вдруг сдвинулся на полшага в сторону.

– Ты уже в кровати должна быть, – добавила девочка, всё ещё не глядя на неё. – Маму нужно слушаться.

Голос у неё был ровный. Детский. И почему-то сразу правильный.

Алина послушно забралась под одеяло. Укрылась до самого подбородка.

Девочка поднялась с пола, легко отряхнула платье и подошла ближе.

– Меня зовут Римма, – сказала она и впервые улыбнулась. – Я ненадолго.

Она протянула руку – и воздух между пальцами словно сжался, потеплел.

Из пустоты, мягко и бесшумно, появилась игрушка.

Кот.

Плюшевый, тёплый, с длинным хвостом и чуть наклонённой головой, будто он всегда слушал. Его шерсть была мягкой, как новое одеяло, а глаза – спокойными.

Римма положила кота рядом с Алиной.

– Он будет с тобой, – сказала она. – Ему можно всё рассказывать.

Алина осторожно коснулась игрушки. Пальцы утонули в мягкости.

Сердце вдруг стало спокойнее.

– А Рита… – тихо начала она.

– Я знаю, – перебила Римма мягко. – Она злится. Потому что ей больно. Но она не плохая.

Она присела на край кровати, поправила одеяло, пригладила Алине волосы.

– Она скоро уедет, – продолжила Римма. – В лагерь. Это нужно. И тебе, и ей.

Алина зевнула. Веки стали тяжёлыми.

– Всё будет хорошо, – сказала Римма и наклонилась ближе. – Я обещаю.

Она поцеловала Алину в лоб – легко, по-сестрински.

Запела тихо, без слов. Мелодия была странно знакомой, как будто её уже когда-то слышали – очень давно.

Комната стала мягкой. Тёплой.

Дыхание Алины выровнялось.

Когда Алина уснула, Римма ещё несколько секунд стояла у кровати, глядя на неё сверху вниз. Не проверяя сон – убеждаясь, что он стал именно таким, каким должен был быть.

Затем она выпрямилась и вышла в коридор.

Дверь в комнату Риты была приоткрыта.

Римма вошла внутрь без звука.

Мать спала в кресле – тяжело, неровно, будто даже во сне продолжала держаться за что-то важное. Плед сполз, голова запрокинута. Римма бросила на неё короткий взгляд – не задержалась, не вмешалась. Этот сон был не для неё.

Она подошла к кровати.

Рита лежала на боку, лицом к стене. Брови сведены, дыхание сбивчивое. Сон был беспокойным – не глубоким, а таким, в котором разум продолжает бороться с болью.

Римма остановилась рядом.

Медленно подняла руки.

Пальцы её зависли над головой Риты, не касаясь – на расстоянии ладони, словно между ними существовало нечто, что можно было чувствовать, но нельзя было увидеть. Воздух вокруг пальцев будто стал гуще. Не светился. Не дрожал. Просто перестал быть пустым.

Римма начала двигать руками – плавно, точно, как будто рисовала в воздухе узоры, понятные только ей. Пальцы сходились и расходились, очерчивали форму, направляли невидимый поток.

Рита вздрогнула во сне.

Римма слегка наклонила голову, сосредотачиваясь. Ладони опустились ниже, ближе. Пальцы сомкнулись – и мир внутри Риты сдвинулся.

– Тихо, – прошептала Римма. Не вслух. Внутрь.

Руки её замерли, затем медленно повернулись – как если бы она разворачивала направление сна, меняла его вектор. Беспокойство ослабло. Дыхание Риты стало глубже, ровнее.

Образы начали складываться.

Не резкие. Не яркие.

Тёплые. Узнаваемые. Те, от которых невозможно оттолкнуться.

Римма сделала последний жест – короткий, почти незаметный. Как точка в конце предложения.

Опустила руки.

Рита выдохнула. Лоб разгладился. Сон принял форму.

Римма ещё мгновение смотрела на неё – внимательно, оценивающе, словно проверяя, насколько глубоко она вошла.

– Скоро, – сказала она тихо. Не Рите. И не вслух. – Очень скоро.

Она развернулась и так же бесшумно вышла из комнаты, оставив после себя не тьму и не свет —

а направленный сон, который должен был изменить ход вещей.

Глава 2

Сон

Рита стояла на берегу озера. То самое, куда отец возил её летом, когда ей было восемь или девять. Озеро, которое она помнила не столько глазами, сколько сердцем. Запахи, звуки, цвета – всё было частью той маленькой вселенной, в которой она ещё могла быть счастливой.

Солнце медленно садилось за край воды, и горизонт расплывался тёплым огнём: густой оранжевый, нежный розовый, немного пурпура. Небо будто горело тихим пламенем. Отражение солнца растягивалось по водной глади длинной дрожащей дорожкой, похожей на чужую жизнь, которую можно пройти только один раз.

Вода была неподвижной, гладкой, как стекло. Лишь редкие круги расходились от прыгающих рыб.

Пахло тиной, влажным деревом, дымком от костра, который отец любил разводить на старой металлической тарелке.

Ветер лениво трогал камыши. Они шуршали мягко, успокаивающе, будто сама природа укачивала кого-то на руках.

Отец сидел рядом – на старом, выцветшем брезентовом стульчике, с которого вечно торчали нитки. Он держал в руках толстую верёвку, пахнущую пенькой, рыбой и чем-то надёжным, простым, каким бывает дыхание живого человека рядом.

– Смотри, – говорит он, склоняясь ближе. – Сейчас покажу, как вязать узлы. Это важно. Надо уметь.

Рита смотрела на его руки.

Большие. Тёплые. Мозолистые. Руки, которыми он поднимал её на плечи, когда она боялась наступить в холодную воду. Руки, которыми он вытаскивал из озера их маленькие уловы. Руки, которыми умел чинить всё, кроме себя самого.

Они двигались уверенно, плавно, будто сама верёвка знала, что от неё хотят.

– Первый узел – простой, – сказал он, медленно переплетая концы. – Им соединяют два конца вместе. Семью, например. Это – ты, я, мама, Алинка. Вот так.

Он затянул узел. И Рите показалось, что верёвка на миг стала живой, будто почувствовала смысл.

– Второй – булинь. – Его голос стал мягче. – Им удерживают то, что может выскользнуть. Мысли, например. Чтобы не разбегались. Чтобы не терялись.

Он показал ей второй узел. Красивый. Аккуратный.

– Третий – восьмёрка. Чтобы закреплять важное. Воспоминания. Чтобы не забыть.

Верёвка в его руках становилась всё сложнее, запутаннее. Узлы – прочнее.

Рита чувствовала, как в груди что-то тоже затягивается – тихо, но больно.

– А если… – она сглотнула, – если не получается развязать?

Отец посмотрел на неё.

Долго. Так смотрят только те, кто любит безусловно. Без требований. Без «будь лучше».

Улыбнулся – грустно, будто знал ответ заранее.

– Тогда режут, – сказал он просто. – Чтобы освободить то, что удерживаешь. Но связь тогда теряется. Навсегда.

Он протянул ей верёвку.

– Попробуй.

Рита взяла. Пальцы дрожали – от напряжения, от страха ошибиться перед ним, от ощущения, что этот момент слишком важен.

Она пыталась повторить его движения. Но узел не выходил. Верёвка путалась. Руки дрожали сильнее. Она пыталась снова – и снова.

Наконец узел завязался, но вышел кривым, некрасивым.

Рита попыталась его развязать.

Тот затягивался всё крепче, врезался в пальцы, будто наказывал.

– Папа… – прошептала она. – Я не могу…

Он положил руку ей на плечо. Тяжёлую. Родную.

– Ритка… – тихо сказал он, и голос его стал наполовину шёпотом, наполовину эхом. – Ты не виновата.

Её дыхание сбилось.

– В чём? – спросила она. Хотя ответ она знала.

Отец смотрел на неё так, будто видел сквозь неё – туда, где копились годы боли.

– В том, что я умер.

Слова ударили так резко, будто ледяная вода хлынула ей под кожу.

Она подняла взгляд – и увидела, что очертания его тела начинают растворяться. Становятся размытыми. Прозрачными. Как пар над озером на рассвете.

– Ты не виновата, – повторил он. Голос становился дальним, будто его уносил ветер. – Не виновата, что не сказала мне, как сильно любишь. Не виновата, что не смогла спасти. Не виновата… ни в чём.

– Папа, нет! – Рита вскинулась, пытаясь схватить его за руку. – Не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Но её пальцы прошли сквозь воздух.

Он исчезал – не быстро, не резко, а медленно, как что-то, что уходит навсегда, но хочет остаться ещё миг, чтобы сказать главное.

И исчез.

Рита осталась одна.

Берег стал шире. Тише. Холоднее.

Камыши перестали шуршать. Даже солнце будто остановилось.

В руках – верёвка, вся в узлах.

Узлы стягивались так, будто в каждом был заключён её страх. И её вина.

Она смотрела на них – и вдруг осознала с пугающей ясностью:

Это не память.

Это не прошлое.

Это – разговор с собой.

С теми частями души, которые она прятала под алкоголь, под злость, под боль.

Отец говорил не то, что сказал бы он.

А то, что она отчаянно нуждалась услышать.

Ты не виновата, не виновата, не виновата, не виновата…

Губы сами шевельнулись.

Но звук не вышел.

Слёзы выступили сначала одна, потом другая. И вдруг потекли, горячие, настоящие, как будто впервые за много лет.

Она закрыла глаза.

И проснулась.

Пробуждение

Утро было серым – не просто тусклым, а будто выцветшим, лишённым красок. Казалось, какой-то невидимый художник прошёлся по миру грязной тряпкой и стёр всю яркость, оставив после себя только холодный пепел света. Комната, небо, стены вокруг – всё выглядело продолжением того сна, в котором она только что была.

Рита лежала на кровати, неподвижная, с пустым взглядом, упирающимся в потолок, где когда-то светилась фосфорная звезда, но давно исчезла, как и многое другое. Голова раскалывалась, будто внутри кто-то стучал маленьким молотком. Во рту стоял металлический привкус, словно она жевала фольгу. В теле ощущалась вязкая, тягучая тяжесть – та, что бывает после долгих слёз или болезни души, которую никто не лечит.

В голове прокручивались образы: Озеро. Камыши. Папу. Верёвку. Узлы. И главное – его голос. Ты не виновата.

Эти слова ударяли сильнее, чем ломящийся похмельный пульс. Будто кто-то скрывал снова и снова защитный слой с давней раны, обнажая рану и прорываясь вовнутрь.

Слёзы подступили мгновенно – как будто они всегда сидели внутри, ждали лишь малейшего толчка. Она зажмурилась, пытаясь удержаться, но не смогла. Плакала тихо, почти неслышно, но отчаянно. Плечи подрагивали, пальцы так сильно впивались в ладони, что ногти оставляли белые полосы.

Время потеряло смысл. Текло ли оно минуту, час или вечность – она не знала. Когда слёзы наконец иссякли, Рита почувствовала лишь пустоту под рёбрами – тяжёлую, как свинец.

С усилием она поднялась. Вставать было сложно, будто она поднималась не из кровати, а со дна глубокой ямы. Каждый шаг отзывался тупой пульсацией в висках. Держась за стену, она дошла до ванной, включила холодную воду и умылась. Ледяные капли ударили в кожу, заставив дыхание сбиться, но немного прояснили голову. Она подняла глаза к зеркалу – и увидела ту, которую ненавидела.

Бледная кожа. Тусклые глаза – пустые, как выброшенные стеклянные бутылки после вчерашнего, в которых давно ничего нет. Синяки под глазами. Спутанные, безжизненные волосы.

– Мразь, – прошептала Рита, еле слышно, словно боялась услышать свой голос.

Зеркало, как всегда, молчало. Оно не спорило и не утешало – просто отражало правду.

Пить хотелось неимоверно. Рита, шатаясь, прошла на кухню. Несмотря на то, что она была одета, было холодно. Эта утренняя прохлада старых квартир, где тонкие стены плохо держат тепло, а батареи шумят, но почти не греют. Она подошла к подоконнику и взяв стеклянную пятилитровую тару с водой, начала пить. Жадно, быстро, почти захлёбываясь.

Вода была холодной, с привкусом ржавчины, неприятной, но она всё равно пила, потому что жажда давила сильнее отвращения.

Выпрямившись, Рита бросила взгляд в окно. За стеклом – тот же унылый двор, что и всегда. Многоэтажки, похожие на огромные бетонные коробки с одинаковыми жизнями внутри. Собака внизу лаяла на пустоту. На площадке женщина кричала на ребёнка – девочка не хотела идти в садик, потому что забыла свою куклу. Мать торопилась, ей было не до детских трагедий: нужно успеть отпроситься с работы, чтобы вырваться к любовнику, о котором не знал ревнивый муж. Обычное утро обычной провинции. Каждый тонет в своей маленькой драме.

– Сестрёнка… – тихо позвали сзади.

Рита обернулась резко.

В дверях стояла Алина – маленькая, хрупкая, в розовой пижаме с единорогами, ещё тёплой от сна. Глаза у неё были огромные, блестящие, полные тревоги. Она смотрела так, словно боялась своей собственной смелости задать вопрос. В руках она держала плюшевого кота, дававший ей хоть какую-то внутреннюю защиту.

– Ты в порядке? – спросила она едва слышно, будто шёпот мог меньше ранить.

Внутри Риты что-то дрогнуло. Она хотела ответить «да», сказать: «не бойся, всё нормально». Она хотела подойти, обнять её, прижать к себе, попросить прощения за вчера, сказать, что любит её. Хотела – по-настоящему.

Но вместо этого вырвалось другое.

– Свали.

Алина дёрнулась, словно её ударили.

– Я..

– Свали, сказала! – выкрикнула Рита, резко, зло, будто защищалась не от сестры, а от своего отражения.

Алина развернулась и убежала. Дверь хлопнула так, что Рита вздрогнула сама. И снова тишина. Та же, что была перед тем, как она выпила в первый раз. Та же, что приходит после удара.

Она осталась на кухне одна. Сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Глядя в окно, но не видя ничего.

Ненавидя себя – снова.

Всегда снова.

Ведь казалось, что всё, к чему она прикасается, она неизменно ломает.

***

Дверь на кухню тихо скрипнула и открылась.

Наталья вошла медленно, будто сама боялась нарушить тишину, в которую жизнь загнала обеих дочерей. Она знала, что первой к Рите подойдет Алина – маленькая, доверчивая, совершенно ни в чём не виноватая. И чувство вины – горячее, обжигающее – кольнуло Наталью под рёбрами. Она позволила младшей принять первый удар. Позволила, потому что… просто не могла больше. Сил не было ни уговаривать, ни защищать, ни вставать между ними, как раньше.

Она была слишком уставшей.

И это «устала» было не про сон или тяжёлый день – это было про годы.

Наталья выглядела так, как выглядит человек, который давно не живёт, а существует. Под глазами – глубокие, тёмные мешки. Волосы собраны в неаккуратный хвост, в котором торчали выбившиеся пряди. На ней был старый домашний халат – застиранный, с вытянутыми локтями, потерявший цвет и форму. Когда-то он был мягким и уютным. Теперь – таким же уставшим, как она сама.

Она посмотрела на Риту. Не строго. Не зло. Скорее… беспомощно. Так смотрят на больного, которого не могут вылечить.

Ничего не сказав, Наталья прошла к столу и тяжело села. Словно ноги больше её не держали. Положила на стол две бумаги – аккуратно, осторожно, будто от того, как она их положит, зависела судьба мира.

Рита узнала их сразу. Эти формы она уже видела – мельком, полгода назад, когда мама впервые начала «интересоваться», куда можно пристроить проблемного подростка.

Слово «документы» ударило по памяти сильнее, чем похмелье.

– Так больше продолжаться не может, – сказала мать тихо. Голос почти сорвался, но она взяла себя в руки.

Рита молчала. Внутри всё сжалось. Даже дышать стало труднее.

– Я устала, Рит, – продолжала мать. – Очень. Устала поднимать тебя с пола. Устала трястись, каждый раз, когда дверь хлопает – ты ли это или тебе нужна помощь. Устала видеть, как Алина боится. Устала за неё, за тебя, за нас всех.

Слова не были упрёком. Не были атакой. Они просто… были правдой. Усталой, горькой, тяжёлой.

Рита отвела взгляд. Её взгляд упал на бумаги. Лагерь. Диспансер. Соцзащита. Слова, которые делают воздух гуще.

– У меня два варианта, – сказала Наталья, но не подняла глаз. Ей казалось, что если посмотрит на Риту, то сломается. – Лагерь. Или диспансер.

Рита вздрогнула. Внутри будто что-то оборвалось.

– Соцзащита предлагает, – продолжила мать, голосом выжженной тишины. – Если я откажусь… могут забрать в приют. Тебя. И Алину. А оттуда…

Она оборвала фразу, словно перед ней зияла пропасть, в которую она не могла смотреть.

Повисла тишина.

Густая. Неформулируемая. Почти физическая.

Наталья смотрела в стол.

Рита – в листы с печатями.

И несколько секунд они обе не дышали.

В этих секундах было всё: многолетняя усталость, обида, тихая, нескладная любовь, которую ни одна из них не умела произнести вслух, и понимание, что сейчас на чаше весов лежит судьба сразу троих.

Рита отлично понимала, что стоит за словами матери.

Лагерь – была передышка.

Диспансер – штамп, который тянется всю жизнь.

За ним – кривая дорожка, по которой она видела, как падают другие девчонки: приюты, колонии, серые стены, откуда редко возвращаются собой.

Но важнее всего – Алина.

Алина, которую могут отправить в приют, а при худшем раскладе – в детский дом.

Малышка, которая ночью боялась любой тени, которая цеплялась за Риту как за единственного живого человека в мире.

Мысль об этом была невыносимой. Она резала внутри, давила, крушила остатки разума.

И чтобы не услышать собственный страх, чтобы заглушить его хоть чем-то, Рита ударила первой, самым больным:

– Ты не спасла папу, – сорвалось с её губ прежде, чем она успела остановиться.

Эти слова, как нож, летели в ту, которая была ближе всех. В ту, кто меньше всего заслуживал удара.

Наталья побледнела так резко, будто из неё вытянули кровь.

– Что? – шепнула она, не веря услышанному.

– Ты не спасла его! – крикнула Рита, голос сорвался, стал хриплым. – Он умер, а ты просто смотрела! Ты стояла и ничего не сделала!

Каждое слово било по комнате гулом, по Наталье – словно молотком. Она закрыла лицо руками. Плечи её задрожали – не от страха, от боли. От той самой боли, что живёт в человеке годами и ждёт любого повода, чтобы подняться на поверхность и разорвать его изнутри.

– Я не богиня… – прошептала она сквозь руки. – Я не могла его спасти. Я… я не могу остановить смерть. Ни тогда… ни сейчас…

Голос сорвался, превратился в тихий всхлип. Она пыталась говорить, но слова падали в пустоту, как мёртвые листья.

Рита вскочила и схватила первую попавшуюся тарелку. Не думая, не чувствуя, не контролируя себя – просто пытаясь перекричать собственный страх. Швырнула в стену. Резкий удар. Грохот. Белые осколки разлетелись по полу, словно маленькие кусочки её злости, её бессилия, её детства, которое она так отчаянно прятала под алкоголем и агрессией.

Наталья вздрогнула, но не встала.

Не закричала в ответ.

Не ударила.

Не убежала.

Она просто сидела – согнувшись, закрыв лицо руками, и плакала тихо, беззвучно. Так плачут люди, у которых слёзы закончились много лет назад, но душа всё равно продолжает выжимать последние капли.

В коридоре послышался еле уловимый всхлип.

Алина.

Она стояла там тихо-тихо, в тени дверного косяка, прижимая к груди своего плюшевого кролика. Лицо блёкло, глаза блестели от слёз. Она слышала. Всё слышала. И, как всегда, спряталась, сворачиваясь под одеялом, надеясь спрятаться не от криков – от боли, которую не понимала и не могла никому объяснить.

Рита увидела её силуэт, увидела, как она опять, в очередной раз убегает, прячась под одеяло. И внутри что-то снова оборвалось.

Но слова уже были сказаны. И их нельзя было забрать обратно. Ни слова. Ни действия.

Рита заходила по кухне, тяжело дыша, будто в комнате стало меньше воздуха. Она оглядывалась – на мать, сидящую с опущенными плечами; на осколки разбитой тарелки, блестящие под утренним светом; на бумаги, лежащие как доказательства её провала. В груди было пусто, как будто после долгого крика не осталось ни звука, ни сил, на дверной проем где только что была Алина, а теперь она спряталась в кровать и укрылась одеялом. Она всегда так делала, когда было страшно.

После долгой, натянутой паузы, находившись и выпустив пар, чы она медленно опустилась на стул. Несколько секунд сидела молча, словно собирая внутри себя что-то, что давно было разбросано. Потом наклонила голову и тихо произнесла:

– Лагерь.

Наталья вздрогнула, словно слово ударило её физически.

– Лагерь? – она будто не поверила, что услышала это.

– Я поеду в лагерь, – повторила Рита, чуть громче, но всё так же устало.

Между ними повисло плотное молчание. Ничего не двигалось, даже воздух. Рита перевела взгляд в сторону комнаты Алины – туда, где дверь закрылась после её крика. И в её голосе впервые за долгое время не было злости, только выжженная честность:

– Я не хочу, чтобы она оказалась в приюте. Не ради себя. И уж точно не ради тебя, – её глаза сверкнули, но уже без прежней ярости. – Ради нее и ради отца. Он бы хотел этого.

Наталья смотрела на неё так, словно видела впервые. В её глазах было изумление, надежда, боль – всё, что копилось годами и так редко находило выход. Она не ожидала этого. Даже не мечтала. Никогда. С таким Рита не приходила сама. Никогда не соглашалась на помощь. Всегда сопротивлялась до последнего, как раненое животное, которое не знает, кому можно доверять.