Право на жалость

— Сексизм!

— Нет. Вежливость и напоминание, что мужчина должен быть мужчиной.

— Ладно. Но вы же не будете врать, что вам вдруг, непонятно для себя, захотелось не просто быть мужчиной, а стать моим мужчиной.

— Не буду.

Я понял, что на этот ответ она не рассчитывала. Она надеялась, что я буду опровергать, она протестовать, а затем она сможет сдаться. С честью для себя.

— Я хочу быть своим собственным. И хочу, чтобы моя избранница была тоже своя собственная. Но мы с ней оба хотели эту самую собственность отдать на хранение друг другу. Не в управление, не на переделку. А на бережное хранение.

Мари-Хелен вцепилась в мою руку. Только что не повисла на ней. Несколько шагов она шла со мной как будто после нокаута.

— Алекс, вы — страшный человек. — Она кашлянула, прочищая горло. — Вы настолько умело выворачиваете человека наизнанку. А ему хочется, чтобы это произошло снова… Я боюсь вас. И… восхищаюсь вами.

— Не нужно. Я простой мужчина, который успел насмотреться и пережить всякого. Примерно столько, чтобы заставить себя измениться и научиться видеть мир таким, какой он есть.

— Научите меня? — Она знала, что вопрос останется без ответа, но не могла его не задать.

Я только повернул её и прижал к себе.

В том числе для того, чтобы она не видела моих глаз, которые сейчас сопровождали Зверя, рвущегося к окну, которое рябило от избытка нитей, удерживаемых в руках тех, кто управлял мозголомами.

11.26 по Гринвичу. Уайтхолл.

Она гладила мою спину, шепча какие-то несуразности. Я удерживал её от желания развернуться и держался за неё, потому что в моём сознании уже проявлялся второй слой. На этот раз резче и болезненней.

Я вздрогнул, чем заставил её прижаться головой к моей. Слышу её частое дыхание, и одновременно крики людей в кабинете… нет, в какой-то общей комнате, наполненной терпкими запахами мужского пота, прогорклого кофе и месяцами немытой микроволновки.