Системный Пожарный I

— Ты!.. Водолей!.. Знаю тебя! Мои лабазы валить?! Да там добра на десять тыщ! Да я тебя...

— Смотри, — сказал я.

Просто повернул его — он был так взбешён, что повернулся легко, как на оси, — лицом к валу. Туда, где в трёхстах саженях, в полнеба, ревело и рушилось, и ветер нёс поверх крыш горящие клочья, и они падали всё ближе.

— Ветер — на твои. Полчаса — и они горят сами. Со всем добром, на десять тысяч. А за ними — хлебный ряд и город. — Я говорил ему в ухо, быстро и раздельно, как говорят с контуженными. — А повалим сейчас — добро успеем выкатить, вон народу сколько, всё вытащим на площадь. Стены потеряешь. Добро — нет. Выбирай, купец. Только выбирай бегом.

Толмачёв смотрел на вал. Челюсть у него ходила. Багровое лицо на глазах отливало в серое.

— Вытащить... — просипел он. — Всё вытащить!.. Народ! Мужики-и! Всё из лабазов — на площадь, что вытащите — за то по гривне!.. — Он крутанулся ко мне, и в глазах его была мука: — Вали, ирод. Вали, душегуб ты мой... Господи, что ж это делается...

Дальше Торговая улица явила чудо, которое я потом видел ещё не раз и к которому нельзя привыкнуть: сотни рук, работающих как одна. Из толмачёвских лабазов рекой тёк товар — кипы, бочки, мотки; бабы катили, мужики таскали, Синицына мелюзга сновала под ногами, вынося что помельче. А с другого конца уже рубили: багры, канаты, «раз-два — взяли!», трещали венцы, и лабазы — один, второй, третий — кряхтя, оседали наземь, и брёвна их раскатывали в стороны, освобождая мёртвую полосу.

Ерофей с Голландкой встал у полосы. Цепи от трёх колодцев сошлись к нему. Лушка — я запретил ей соваться к валу и поставил при трубе — стояла рядом, серьёзная, как на экзамене.

Вал пришёл через двадцать минут.

Он съел остаток ряда, докатился до полосы — и встал. Ревел, плевался искрами через разрыв; искры ловили мокрыми дерюгами, заливали из трубы, затаптывали. Один раз занялось на той стороне — куча пакли, проглядели, — и туда, раньше всех, метнулся маленький точный дождь: Лушка увидела сама и сама погасила, и Ерофей, не переставая качать, проорал ей что-то восторженное.

К рассвету вал издох. Выгорел весь смоляной конец Торговой — одиннадцать лабазов, считая пустой толмачёвский задник. На мёртвой полосе, на раскатанных брёвнах, сидели чёрные, шатающиеся люди — весь город вперемешку: сидельцы, купцы, слободские, мои. Кто-то уже спал, привалившись к бревну. Кому-то бабы несли квас.

Город стоял.

---

Утро принесло, как водится, счёт и расчёт.

Толмачёвское добро — считали приказчики, бегая по площади, — вытащили почти всё: убытку от «вытаскивания за гривну» и от помятых кип купец насчитал на девять сотен и озвучивал эту цифру каждому, кто останавливался. Стены — пять лабазов — легли все. И к полудню Толмачёв, отойдя от ужаса, начал стремительно наливаться прежним багрецом:

— Разбой!.. — гремел он на площади. — Середь ночи! Без указу! Лабазы первой гильдии — баграми! Я до воеводы! Я до губернатора дойду! Сгною-у!

То, что за его лабазами лежал город, к полудню как-то забылось. Так оно всегда и бывает, и обижаться тут не на что: спасённое добро глаз не радует, а сломанные стены — вот они. Я к нему подходить не стал. Бесполезно, а у меня были дела поважнее скандала.

Потому что у пепелища меня ждали.

Человек тридцать. Слободские — кузнечные, с Торговой, с пристани: половину я знал в лицо по этим сумасшедшим неделям. Стояли молча, кучей, с топорами и вёдрами, — и вперёд вышел тот самый Фаддей, мявший когда-то шапку у кузнецовского пепелища.

— Ты вот чего, Степан Никитич, — сказал он, глядя куда-то мне в подбородок. — Мы тут это... посоветовались, стало быть... — Он крякнул и махнул рукой на политесы: — В службу твою хотим! Все тридцать! Харчей не просим, жалованья не просим — покуда. А только ты нас к делу приставь. Мы же видим, чего ты делаешь-то. Этакого у нас отродясь... — Он не нашёл слова и просто повторил: — Приставь к делу, барин.

Я стоял перед ними — грязный, шатающийся, с седой прядью, — и молчал, потому что горло перехватило. Месяц назад я тушил лучину под хохот всей площади. Сегодня ко мне стояла очередь.

— Троих возьму сейчас, — сказал я, откашлявшись. — На харч и полтину в месяц — больше пока казны нет. Остальные — в вольный дозор, по ночи в неделю, по своим слободам. Учить буду всех. Фаддей — старшо́й над дозорными. Годится?

— Годится!!! — рявкнули тридцать глоток так, что с пепелища снялись галки.

Вот вам и сводка: минус одиннадцать лабазов, из них десять — чужих и пустых стараниями ночного выката. Ни одного жилого двора. Ни одного покойника — я трижды пересчитал, не веря. Плюс тридцать человек дозора. Плюс Фаддей. Плюс — страшно выговорить — благодарный Толмачёв, который, впрочем, уже к полудню стал Толмачёвым обыкновенным.

До Покрова — семнадцать. Воеводе — четырнадцать.

А потом прибежал Синица, и по его лицу я понял, что день ещё не кончился.

— Барин! — выдохнул он. — Дырин!.. Мои доглядели: он ещё затемно, как Торговая занялась, — со двора! Возок крытый, тройка, и сундук ему выносили! В Тулу побёг, по Тульскому тракту!.. И это... — Синица сглотнул. — Кузьма-приказчик евонный при погрузке болтал: барин-де бумагу самую главную с собой взял. Закладную твою, барин. На Горевку. Говорил: в Туле-де ей цена вдвое.

Я стоял среди дымящейся Торговой и чувствовал, как у меня внутри всё становится очень ровно и очень холодно.

Дырин сбежал. С моей закладной. К кому-то, кто даст «вдвое», — а закладные скупают вдвое только те, кому нужны не деньги.

Кому нужен — я.

— Синица, — сказал я. — Коня мне найди. Любого. Хоть чёрта.

— Есть один, — с сомнением сказал Синица. — У воеводы на конюшне. Вороной. Только он, барин, того... Он кусается.

Глава 19. Без него

Набат ударил в сумерки — и Лушка первым делом, ещё не проснувшись толком, подумала: барина нет.

Барин ускакал утром. На страшном вороном коне, который на воеводской конюшне покусал двух конюхов и которого сам барин почему-то поседлал с третьего раза, — ускакал по Тульскому тракту, взяв с собой одного Синицу, лёгкого, «для пролазности». Вернуться обещал дня через два. «Городу — стоять, дозорам — ходить, Никодиму — командовать».

И вот — набат. Первый набат за всё время без него.

Двор поднялся в полминуты. Лушка выскочила в сени, натягивая душегрею, и налетела на Бубна — тот уже ковылял к воротам, гремя костылём, и на ходу командовал в темноту:

— Запрягай, Ероха-а! Голландку на телегу! Фаддеевы — по цепи-и!

С колокольни, сквозь частый бой, Санька орал в рупор из бересты — новая барская придумка:

— Кожевенная слобода-а! Баня у Сычёвых горит!

Ох, слобода кожевенная. Чаны, кожи, дубьё, сушила... Лушка знала её — сама оттуда бельё нашивала. Тесный конец, к реке прижатый.

— Ну, — сказал Никодим. Он стоял посреди двора — огромный, спокойный, в подоткнутой рясе — и глядел на них всех: на Бубна у телеги, на Ерофея с трубой, на подбегающих дозорных, на неё, Лушку. И Лушка вдруг поняла, что все смотрят на Никодима, а Никодим — он один за всех и есть, потому что барина нет и до Тулы не докричишься.

— Ну, — повторил Никодим и перекрестился размашисто. — Как учены, так и пойдём, чада. С Богом!

Пошли — как учены.

И, скажем сразу, шло оно вкривь и вкось. Телега с Голландкой на повороте зацепила тумбу — четверть часа воротились. Цепь от колодца встала не тем концом — Бубен орал так, что в слободе гасли лучины. Двое новеньких дозорных с перепугу полезли с вёдрами в самое пекло, как исстари заведено, и Никодим выдёргивал их оттуда за шивороты, по одному в каждой руке.

Но баня Сычёвых к их приезду горела одна. А через час — она же одна и догорала: чаны отстояли, сушила отстояли, соседский двор, куда кидало искры, Лушка полила сверху три раза, аккуратным, ровным, уже почти не страшным ей самой дождиком. Мужики из цепи на её дождь оглядывались и крестились, но воду подавали исправно. Пообвыкли.

— Не пожар, а грех один, — ворчал Бубен, когда заливали угли. — Баня пустая, топлена не была, с чего ей?..

С чего ей — Лушка узнала раньше всех. Потому что полезла, как барин учил («после всякого огня — гляди, с чего началось; глаза — первое наше орудие»), глядеть по краю пепелища. И у заднего угла, где банька сходилась с плетнём, разглядела в золе тонкую спёкшуюся дорожку — жёлтую, стеклянистую.

Она такую видела. Барин показывал всем, на ладони, строго-настрого: увидите — не трогать, звать старших.

— Дядька Никодим! — позвала Лушка, и голос у неё сел. — Тут... тут оно. Нитка.

Никодим пришёл, присел, посмотрел. Долго молчал.

— Стало быть, и без него жгут, — сказал он тяжело. — Ну, оно и понятно. Поджигателю что: барин в отъезде — самое времечко...

Он завернул золу с ниткой в тряпицу — «барину, как воротится», — и никому пока велел не сказывать: народ и так пуганый.

А самое главное Лушка увидела уже потом, когда тушение кончилось и слобода разбредалась.

Она стояла в тени у сычёвского забора — переводила дух, дождь из себя лить оказалось трудом потяжелее стирки, руки тряслись, — и увидела у околицы двоих.

Один был приказчик. Чужой, не крапивенский: справный, в добром сукне, с господской выправкой — из тех, что при больших боярских домах служат. Он в слободе уже второй день крутился — Лушка знала от баб: ходит, выспрашивает про «девку-прачку, которая будто бы дождь льёт». Бабы, спаси их Господь, дружно врали, что такой не знают.

А второй...

Второй стоял к Лушке спиной, в длинном тёмном армяке. И на голове у него, в последних отсветах пожара, глухо краснел валяный колпак, сбитый набок.

Лушка вжалась в забор так, что заскрипело.

Приказчик говорил — тихо, напористо, наклоняясь. Потом полез за пазуху и вытянул кошель — увесистый, спорый кошель, каким не мальчишек за вести благодарят, а мастеров за работу. И протянул.

Человек в колпаке посмотрел на кошель.

И не взял.

Он сделал шаг назад, качнул головой — медленно, один раз, — повернулся и пошёл прочь, в темноту, к выгону, ровным тихим шагом, будто и не было ни кошеля, ни разговора. Приказчик остался стоять с протянутой рукой — и с такой злобой на справном лице, что Лушку мороз продрал.

— Ах ты ж... — донеслось до неё сдавленное. — Белоручка... Ну, найдём попроще...

Он сунул кошель за пазуху и зашагал в другую сторону. К постоялым дворам.

Лушка стояла у забора, пока оба не сгинули. Сердце колотилось где-то в горле. Она мало что поняла из увиденного — но главное поняла бабьим, тем самым, которое старше всякой науки: чужой богатый человек ищет в слободе её. И только что пробовал нанять для чего-то — для чего-то такого — самого страшного человека в уезде.

А самый страшный человек в уезде не взялся.

«Найдём попроще». А нитка в золе — вот она, уже тёплая. Пустая баня, подожжённая посреди её, Лушкиной, слободы, — в двух дворах от избы, где она прежде жила. И только теперь до Лушки дошло, зачем жгли пустую баню.

Чтобы поглядеть, кто прибежит тушить. И как тушить будет.

А она прибежала. И лила свой дождь на виду у всей слободы — и у того, справного, в добром сукне: она ж его в толпе приметила, он не воду глядел, он её глядел, и глаза у него были довольные, как у купца над товаром...

Утром, чуть свет, она всё рассказала Никодиму — сбиваясь, шёпотом, теребя платок. Никодим слушал, темнея лицом, потом положил ей на голову ладонь размером с заслонку:

— Не бойся, дочка. До барина — глаз с тебя не спустим. А барин воротится — он разберёт. Он у нас на это... — Никодим поискал слово, — глазастый.

— А коли не воротится? — совсем тихо спросила Лушка. — Тула — она вон где... А там Дырин. А у Дырина...

— Воротится, — сказал Никодим с такой спокойной каменной верой, что Лушке и впрямь полегчало. — Этакие — ворочаются. Этакого, дочка, чтобы не воротился, — это ж целый город поджигать надо.

Он помолчал и добавил себе под нос, уже не ей:

— Вот чего боюсь-то, дурак старый...

Г