Ищейка без прошлого. Голубая яма

Александр Лашманов

Ищейка без прошлого. Голубая яма

ПРОЛОГ.

Тишина — это не отсутствиезвука. Это отдельная материя. Густая, тяжёлая, как нефть в венах.

Он лежал в холодной грязи,вжавшись в склон оврага, и слушал именно её — тишину. Сквозь неё прорывалосьлишь редкое потрескивание в наушнике да собственное сердце, отбивающее ударыгде-то в горле. Запах прелой листвы, пороховой гари от предыдущих выстрелов ичего-то металлического, сладковатого — крови. Не его. Ещё не его.

В прицел ПСО, запотевший отдыхания, плыла грунтовка. В лунном свете она была похожа на грязную ленту,брошенную в степи. По ней должен был пройти конвой. Гражданский. Минивэн и дваджипа. Задание было чётким: наблюдение, фотофиксация, уход. Операция «Перевал».

— «Ястреб-1», «Факелу».Статус? — Его собственный шёпот хрипел в ларингофоне.

В ответ — только шипение.Помехи. Нездоровые, глухие, будто кто-то накрыл эфир одеялом. По спине пробежалхолодок, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром.

— «Факел», приём. Багира, ты…

Голос в наушниках возниквнезапно, перекрывая шум. Искажённый, но до жути знакомый. Женский. Её голос.

— Цель подтверждена. Зелёныйсвет. Уничтожить.

Он замер. В прицеле всё ещёбыла пустая дорога. «Уничтожить»? Это… не по протоколу. Не по инструкции.

— Багира, уточни задачу. Яне…

— Приказ прямого приоритета,«Ищейка». Исполнять. — Голос был стальным, без колебаний. Голос автомата.

Адреналин ударил в вискигорьким привкусом. Что-то сломалось. Щёлкнуло. Все его инстинкты, отточенныегодами, вопили об одном: ловушка.

И в этот миг на дорогевынырнули фары.

Не минивэн. Два грузовика«Урал» с брезентовыми тентами, идущие быстро, без габаритов.

В наушнике — та же густая,смертельная тишина.

Он оторвал глаз от прицела,инстинктивно рванувшись к кнопке на рации, чтобы заглушить этот бред, этоткошмар…

Удар пришёл сзади. Не состороны дороги, а из тёмной чащи за спиной. Не выстрел. Тупая, сокрушительнаясила в районе левой лопатки, сломавшая рёбра, выбившая воздух из лёгких. Он некрикнул. Только ахнул, и мир перевернулся, полетел куда-то вбок, в чёрную жижуна дне оврага.

Земля ударила в лицо. В ушахзвенело. Он попытался перекатиться, дотянуться до штурмовки, но тело неслушалось, было тяжёлым и чужим. Сквозь пелену в глазах он увидел чьи-то ноги.Армейские берцы, заляпанные той же грязью. Они медленно, неспешно подошли к нему,остановились в сантиметре от лица.

Последнее, что он успелосознать — странное чувство. Не страх, а дикое, всепоглощающеенедоумение. Почему?

Темнота нахлынула не сразу.Сначала она стёрла краски, потом звуки. Последним исчез холодный привкус кровии предательства на языке.

Глава 1. Фермер.

Солнце в Заовражье было особенное — незлое, нобезучастное. Оно не грело, а лишь подсвечивало унылую ноябрьскую реальность:голые вётлы, пожухлую траву на покосившихся заборах, серое небо, прилипшее ксамым макушкам сосен. Воздух пах дымом из печных труб, прелыми листьями ивечной сыростью от ближнего карьера.

Ратмир Дроздов шёл по границе своего участканеторопливой, размеренной походкой фермера. В руках — не автомат, а секатор. Недля дела, просто чтобы руки не пустовали. Ветхий кирпичный дом позади негомолчал глухими, запылёнными окнами. Сарай с просевшей крышей стоял боком, будтоотворачиваясь от мира.

Он делал это каждое утро. Обход. Ритуал. Попытка вбитьв подкорку новые маршруты, новые ориентиры. Тут — яблоня. Там — столб собрывком провода. За плетнём начинается ничейный пустырь, поросший бурьяном иржавым металлоломом.

Мозг послушно фиксировал. Но где-то глубже, в тёмных,недоступных закоулках памяти, шевелилось иное чутьё. Что-то, что автоматическиоценивало местность с других позиций: укрытия, сектора обстрела, пути отхода.

Ратмир остановился, прикрыл глаза. Вдох. Выдох. Докторв военном госпитале говорил: «Вам нужно заново научиться жить в тишине,Александрыч. Ваша война кончилась». Он почти поверил. Почти.

Открыв глаза, он заметил сломанную ветку на молодойсосне у забора. Слом был свежий, белая древесина ярко выделялась на фоне серойкоры. Ветка висела в неестественном положении — её не ураганом вывернуло, её отодвинули.Аккуратно, чтобы пройти.

Ратмир замер, не меняя позы. Взгляд скользнул попустырю. Камень, лежавший у края старой колеи, был сдвинут на несколькосантиметров. На нём не было мха с той стороны, которая теперь смотрела вверх.

Следы. Профессионального наблюдения. Не охотника — тетопчутся громко, пахнут махоркой и собаками. Эти были тихими, как тени. Иприходили не раз.

Тихая волна ярости, холодной и острой, подкатила кгорлу. Он её подавил. Загнал глубоко внутрь, туда, где копилось всё остальное:обрывки ночных кошмаров, невнятное чувство потери и постоянный, фоновый гултревоги. Он повернулся и пошёл дальше, к калитке, ведущей на деревенскую улицу.

У калитки его поджидал Виктор, известный на всю округукак Витька-Правдолюб. Он сидел на обледеневшем колодце, кутаясь в прожжённуюватную куртку, и сосредоточенно тянул из горлышка пластиковой бутылки что-томутное. Увидел Ратмира, хмыкнул.

— Опасаешь границы, хозяин? — просипел Витька. Голос унего был проржавевший, как эта калитка. — Зря. От супостата забор не спасёт.

— С добрым утром, Виктор, — нейтрально отозвалсяРатмир, делая вид, что проверяет замок.

— Какое уж тут доброе, — Витька махнул рукой в сторонулеса за околицей. — Опять они, стервецы, по ночам шляются. Землю топчут.

— Кто «они»?

— Охотнички чёрные, — Витька таинственно понизилголос, хотя вокруг кроме них ни души не было. — Не по кабану, не по зайцу. Безсобак, без фонарей. Как тени. Я, бывало, с похмелья ночью у сарая курю — вижу.Идут бесшумно. И не в лес, а вдоль опушек, к «Яме» голубой да к тем развалинамстарым.

Ратмир перестал возиться с замком.

— Может, грибники?

Витька фыркнул так, что чуть не упал с колодца.

— В ноябре? Грибы у них в голове. Нет, Александрыч… —Он наклонился ближе, и Ратмир почувствовал тяжёлый запах перегара и немытоготела. — Они не по зверю ходят. По людям. Чую.

В этой пьяной чуйке было столько искренней, животнойуверенности, что по спине Ратмира пробежали мурашки. Не страх. Узнавание. Егособственные, затоптанные инстинкты пронзительно взвыли в унисон с этим бредомпьяницы.

Витька вдруг посмотрел на него не пьяными, а какими-тоудивительно ясными, тоскливыми глазами.

— Я ведь тоже служил, Александрыч. В Афгане. Знаю, какпахнет чужая засада. Ты тут один, как перст. И пахнет от тебя… одной бедой. Отгреха подальше.

— И чего им в развалинах нужно? — спросил Ратмир,стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства, игнорируя последнюю фразу.

— А хрен их знает, — Витька отхлебнул из бутылки,сморщился, и взгляд снова стал мутным. — Место проклятое. Ещё при советах там что-тосекретное копали. Потом бросили. А нынче… — Он оглянулся и прошептал так тихо,что Ратмир прочитал слова по губам больше, чем услышал: — Говорят, Волков тамсвой склад новых делишек держит. Не легальный. Того… что со старых армейскихскладов списывают.

Полковник Волков. «Хозяин» района. Ратмир видел егооднажды на сельском сходе — грузный, с лицом каменного идола, в дорогойдублёнке поверх камуфляжной формы. Смотрел на всех свысока, как на подчинённых.

— Спасибо, что предупредил, Виктор, — Ратмир кивнул ипотянулся к калитке, давая понять, что разговор окончен.

— Да не за что, — Витька отмахнулся, уже теряяинтерес. — Ты только не суйся, слышь? Кто не суётся — тот долго живёт. А ты, ягляжу, из любопытных.

Ратмир вышел на улицу, оставив пьяницу на колодце.Слова «чёрные охотники» и «не по зверю» отдавались в его висках назойливымэхом. Он поднял голову, вгляделся в серое небо, в голые ветви деревьев. ПокойЗаовражья был обманчив. Под тонкой коркой обыденности здесь что-то гнило.Что-то, что оставляло свежие следы у его забора и бродило по ночам у старыхразвалин.

И он, Ратмир Дроздов, бывший майор с провальнойоперацией в прошлом и дырой в памяти вместо биографии, почему-то оказался всамой гуще этого тихого гниения. Не случайно.

Он повернулся и медленно пошёл обратно к дому. Секаторв его руке вдруг показался смехотворно беспомощной игрушкой. Инструментсадовника в руках палача. Или наоборот? Он сжал рукоять, и сухожилия натыльной стороне ладони выступили белыми верёвками. Тело помнило другой вес,другую балансировку. Вес «Стечкина» с глушителем.

Рука сама потянулась к пояснице, к тому месту, гдераньше лежала кобура. Нащупала только толстую ткань рабочей куртки

В доме было тихо и пусто. Тишина снова обволакивалаего, но теперь она не была мирной. Она была настороженной, выжидающей. Какперед выстрелом.

Он подошёл к окну, выходящему на ту самую сосну сосломанной веткой. И простоял так долго, не двигаясь, глядя в серый день глазамичеловека, который смотрит на мир в одиночку, хотя смутно чувствует, чтокогда-то смотрел на него в четыре глаза. Он забыл почти всё, кроме одного — какждать приближающейся бури.

Глава 2. Тело.

Весть пришла не с криком, а с ворчанием. Ратмируслышал её сквозь сон — гулкий перегарный голос Витьки за окном, перебиваемыйсиплым басом участкового. Он встал с дивана, на котором задремал в одежде, иподошёл к окну.

По улице, петляя между колеями, тащился «УАЗик»Родионова. За ним, пошатываясь, брел Витька-Правдолюб, размахивая руками.Машина резко свернула к выезду на просёлочную дорогу, ведущую к карьеру. Витькаостановился, почесал затылок и поплёлся обратно к своей хате.

Сердце у Ратмира забилось чаще. Не страх — та самая предбоеваяготовность, которая жила в клетках, не спросив разрешения сознания. Он натянулкуртку, взял с вешалки старый, но крепкий бинокль «Цейс» и вышел.

Он не пошёл по дороге. Он двинулся лесом, параллельноколеям. Ноги сами нашли тропку, тело пригнулось, хотя необходимости в этом небыло. Через десять минут он был на пригорке, поросшем чахлыми соснами. Отсюдаоткрывался вид на «Голубую яму».

Водоём был похож на огромную, неправильной формы лужу.Вода в нём даже в ясный день казалась неестественно тёмной, почти чёрной из-заголубой глины на дне. Сейчас, под низким серым небом, она была цвета свинца.

У самого края карьера, на узкой полоске гальки, стоял«УАЗик». Рядом с ним — фигура в тёмно-синей полицейской куртке, Родионов. Ончто-то записывал в блокнот, лениво поглядывая на воду, где возле старой,полузатопленной коряги колыхалось какое-то тёмное пятно.

Ратмир поднял бинокль, настроил резкость.

Пятном оказался человек. Мужчина. Лицом вниз, взастиранной спортивной куртке. Тело поддерживало на плаву что-то под ней —воздух в одежде или, что вероятнее, газы разложения. Оно медленно вращалось наслабом течении, и Ратмир поймал в линзы бледное, раздувшееся лицо. Молодое. Летдвадцати пяти.

Родионов оторвался от блокнота, взял с багажникадлинную палку с крюком на конце — багор, старый, ржавый. Лениво, без особогоусилия зацепил им куртку и потянул к берегу. Тело неохотно поддалось, заскреблопо гальке. Участковый наклонился, перевернул его на спину.

И тут Ратмир увидел.

На шее трупа, чуть ниже линии челюсти, отчётливопроступал широкий, неровный синяк. Багрово-лиловый, с чёткими отпечаткамипальцев и характерным полумесяцем у основания скулы. Отёк уже начал спадать, норисунок был читаем, как учебная схема.

Медвежьи объятия.

Стандартный армейский приём удушения сзади. Не уличнаядрака, не бытовая поножовщина. Работа профессионала. Тот, кто это сделал, знал,как обхватить шею предплечьем и бицепсом, как правильно надавить, чтобыперекрыть сонную артерию, а не трахею. Быстро. Тихо. Эффективно.

Ратмир почувствовал, как у него свело челюсть. Воздухв лёгких стал густым, как сироп. Перед глазами на секунду проплыла картинка —не память, а её отголосок: чья-то мощная рука в камуфляжном рукаве, впивающаясяв горло. Свой собственный хрип.

Он опустил бинокль, сделал глубокий, шумный вдох. Несейчас. Не здесь.

Внизу Родионов закончил осмотр. Он даже не накрыллицо. Просто пнул багор в сторону, достал из машины связку оранжевыхпластиковых лент и начал небрежно огораживать ими место, где лежало тело. Делосделано. Можно ждать бригаду из райцентра.

Ратмир отполз от кромки пригорка и встал. Спина была мокройот холодного пота. Он шёл обратно лесом, не видя тропы. В голове стучало одно:армейский приём, армейский приём, армейский приём.

Кто был этот парень? Почему его убили как диверсантана нейтральной полосе? И почему выбросили в «Голубую яму», словно мусор, прямопод носом у бывшего спецназовца ГРУ?

Вернувшись в дом, он первым делом подошёл к шкафу вприхожей. На верхней полке, за стопкой старых газет, лежала папка. В ней —несколько вырезок из районной газеты «Заря» за последний год. Он редко их пересматривал— это было частью легенды, попыткой вжиться в роль местного. Но теперь емунужно было искать.

Он листал пожелтевшие страницы, пока глаза ненаткнулись на заметку в уголке. «Пропал без вести». Фотография молодого мужчиныв камуфляжной форме, неулыбчивого, с прямым взглядом. Алексей Ковалёв. Сержантсрочной службы. Проходил службу на складе №517. Не вернулся из увольнения годназад. Считался дезертиром.

Ратмир положил вырезку на стол рядом с воображаемымсиняком на воображаемой шее. Совпадение? Слишком стерильно. Слишком... знаково.

Склад №517. Тот самый, которым теперь заправлялВолков.

Он подошёл к окну. День окончательно померк,превратившись в ранние сумерки. Где-то там, у «Голубой ямы», теперь мерцалисиние мигалки. Приехали «те» из города.

Ратмир потёр лоб. В висках пульсировала знакомая,тупая боль — предвестник мигрени, которая всегда приходила, когда он пыталсянасильно выудить из памяти хоть что-то связное. Но сейчас вместе с больюприходило и другое. Холодное, ясное понимание.

Его затворничество, его тихая война с собственнойголовой — всё это кончилось. Кто-то начал другую войну. Совсем рядом. И перваяжертва уже лежала на галечном берегу с отметиной на шее — отметиной из его жепрошлого.

Он повернулся, взгляд упал на дверь сарая. На потайнойлюк под верстаком. На планшет, который он не мог открыть.

— Ладно, — тихо сказал он пустому дому. — Значит, так.

И впервые за много месяцев в его глазах, помимоусталости и пустоты, появилось что-то ещё. Острый, сфокусированный интерес.Интерес ищейки, учуявшей свежий след.

Глава 3. Тайник

Сарай пах старым деревом, мышами и масляной тряпкой —запах, который Ратмир научился считать своим. Он щёлкнул выключателем. Лампочкапод потолком, без плафона, мигнула и загорелась жёлтым, скупым светом, отбрасываяна стены гигантские, пляшущие тени. В углу стоял верстак, заваленныйинструментом: разводной ключ, пассатижи с облупившимися ручками, банки сгвоздями и саморезами. Ничего лишнего. Всё как у настоящего фермера-отшельника.Всё, кроме тяжёлого ящика с подшипниками, стоявшего у самой ножки.

Ратмир откашлялся — в горле запершило от пыли. Онупёрся плечом в ящик, сдвинул его с привычного, въевшегося в грязь места. Подним в полу зиял люк — не мастерски скрытый, а просто притоптанный, засыпанныйопилками и трухой. Крышка из толстой фанеры, обитая по краям полоской резины отстарой тракторной камеры. Он подцепил её монтировкой, почувствовал, какнапрягаются мышцы спины, и потянул на себя.

Древесина с глухим стоном оторвалась от глины. Внизуоткрылась квадратная яма. Чёрная, сырая, пахнущая могильным холодом. Ратмиропустился на колени, протянул руку в темноту и нащупал на боковой стенке первуюжелезную скобу — ржавую, но надёжную. Импровизированная лестница. Он замер намгновение, прислушиваясь. В ушах стоял высокий, едва слышный звон — тот самый,что всегда приходил в полной тишине. Тишина в сарае была ненастоящей. За нейпрятался гул — отдалённое эхо выстрелов, криков, грохота техники. Фантомный шумего отменённой жизни.

Он ступил на первую скобу. Ещё одна. Ещё.

Внизу было тесно. Укрытие высотой чуть больше метра,выкопанное наспех, но с расчётом. Он согнулся в три погибели, запустил руку взнакомую щель между кирпичами, нащупал коробку спичек. Шик — и колеблющийсяоранжевый свет озарил крошечное пространство. Воздух пах землёй, холоднымметаллом и… чем-то ещё. Озоном. Застоявшимся электричеством.

Тайник был прост до аскетизма. Ни оружия. Ни патронов.Ни стопок валюты, как в дешёвых боевиках. Напротив него, прислонённая кземляной стене, лежала одна-единственная вещь.

Планшет в ударном, противоударном корпусе цвета хаки.Тактический, военного образца, пяти-шестилетней давности. На его лицевойпанели, помимо потускневшего экрана, был едва заметный прямоугольникбиометрического сканера и крошечное отверстие микрофона.

Ратмир взял его в руки. Пластик был прохладным,шероховатым, с несколькими свежими царапинами. Вес — ощутимый, уверенный, околокилограмма. Знакомый до боли. Вес разгрузки. Вес снайперской винтовки. Весответственности. Пальцы сами собой, без команды, легли на боковые грани особымзахватом — большие пальцы сверху, указательные вдоль рёбер. Мышцы помнили. Онипомнили, как держать это устройство в тряске бронетранспортёра, как прикрыватьего от песчаной бури, как быстро извлекать из кобуры на разгрузочном жилете.

Он сел на корточки, поставил планшет на колени. Сердцеколотилось где-то в районе горла, учащённо и глухо. Он приложил большой палецправой руки к сканеру.

Экран вспыхнул тусклым синим светом. Появилась надписьбез заставок, аскетичным системным шрифтом: «Биометрическая идентификация:ДРОЗДОВ, Р.А. Подтверждена.»

В груди что-то ёкнуло — не радость, а короткое, резкоеспазматическое сжатие. Имя. Его имя. Подтверждено. Машина узнала его. Он всёещё существовал для этой железяки. Для мира, который он забыл.

Но экран не разблокировался. Вместо этого холоднымзелёным шрифтом выплыла новая строка:

«Требуется вторичная аутентификация. Голосовой ключ.»

Вторичная аутентификация. Голосовой ключ.

Ратмир замер. В голове — не пустота, а белый шум, вкоторый вплетались обрывки радиообмена, шипение помех, чьи-то неразборчивыекоманды. Он должен был сказать что-то. Особую фразу. Ту самую, которую придумалкогда-то, в здравом уме и твёрдой памяти, чтобы защитить самое важное от самогосебя. От того себя, который может превратиться вот в это: в пугливого зверя вноре, не помнящего пароля от собственной жизни.

Он сглотнул. Звук был сухим, громким в замкнутомпространстве.

— Открыть, — хрипло прошептал он, и его собственныйголос показался ему чужим, осипшим от неиспользования.

Никакой реакции. Только мигающий курсор в строкеввода, равнодушный и требовательный.

— Разблокировать. Доступ.

Тишина. Даже системного звука ошибки не последовало.

— Пароль… — он замялся, лихорадочно роясь в подкорке.— «Перевал». «Факел». «Чёрный тюльпан».

Молчание. Абсолютное. Машина просто ждала. Она былатерпеливее его. Она могла ждать вечность.

Ратмир сжал веки так сильно, что в глазах заплясалибагровые круги. Он давил на память, как на воспалённый нерв, пытаясь выдавитьхоть что-то внятное. Всплывали обрывки без связи. Запах пороха «Вихря».Холодная сталь приклада СВД. Вибрация вертолётных лопастей «Ми-8», от которойдрожали внутренности. Песок на губах. Чей-то смех рядом, точно такой же, какего собственный, но чуть более высокий. Близнец. Мирослав. Призрак.

Но не слова. Ни одного нужного, заветного слова.

Отчаяние подступило тошнотворной, горячей волной,подкатило к самому горлу. Оно было знакомым, почти родным. Его ежедневныйспутник. Вот он, ключ. Физический, осязаемый ключ от его прошлого, от егопреступлений, его побед, его причин жить и убивать. В его руках. И он не могповернуть его, потому что забыл форму бородки. Забыл, каким человеком был тот,кто придумывал этот пароль.

Ярость, внезапная и слепая, ударила в виски. Он несдержался — ударил кулаком по сырой земляной стене. Глухой, мягкий удар.Рассыпчатая глина посыпалась ему на рукав, забилась под ногти.

— Да что же ты за сволочь такая?! — прошипел он впустоту, глядя на немое, тупое устройство. Его голос сорвался на крик, но крикполучился сдавленным, утробным. — Что ты там хранишь, а? Что я такого положил,что теперь самому себе не могу сказать?!

Планшет молчал. Его молчание было самым изощрённымиздевательством. В нём была вся суть его нынешнего существования: он былсейфом, хранителем тайны, от которой отрёкся его же собственный разум.

Ратмир тяжело дышал, прислонившись лбом к холоднойглине. Пахло землёй. Всегда, везде — землёй. В операциях он закапывался в неё,становился её частью. В этой деревне он в ней копался, пытаясь что-товырастить. Земля была константой. Она принимала всё: семена, пули, кровь,трупы, секреты. Она не спрашивала паролей.

Он потянулся и резко дунул на спичку. Тьма нахлынуламгновенно, густая, тяжёлая, почти осязаемая. Она поглотила его, придавила к земляномуполу. Он не шевелился, сидел в ней, прислушиваясь к бешеной дроби своегосердца. В такие моменты, в полной сенсорной изоляции, из глубин иногдавыползали не образы, а тени ощущений. Фантомные боли ампутированной памяти.

…Тряска в кузове. Чей-то голос в наушниках. Не его, нерадиста. Женский. Спокойный, чёткий, без эмоций. Говорит не с ним. Докладываеткому-то на чистом, почти стерильном русском: «…готов подтвердить. Досьефизически в руках. Оригиналы. Нужна чистая эвакуация…»

…И тут же, поверх этого, его собственный внутреннийголос, торопливый, срывающийся, на грани паники: «…нужно скопировать. Спрятать.Если я не вернусь, если меня возьмут… Ключ… только голос. Только она может…Только она…»

Он открыл глаза в абсолютной темноте. Зрачкибессмысленно расширились, ничего не видя. «Только голос». Это было про ключ.Про вторую ступень.

Про неё.

Про Багиру.

Но саму фразу — эту самую, заветную последовательностьзвуков — он не слышал. Только предупреждение. Только намёк на то, что онакак-то к этому причастна. Как спаситель? Как страж? Или как тюремщик?

Он чиркнул спичкой снова, ослепляя сам себя. Схватилпланшет, зажал его под мышкой и полез обратно по скобам, задыхаясь отнепривычной нагрузки и адреналина. Выбрался из ямы, захлопнул люк, с силойзадвинул ящик на место. Действовал на автомате, как запрограммированный.

В доме он поставил планшет на кухонный стол,заваленный немытой кружкой и хлебными крошками. Сесть напротив. Уставился нанего, как на сложнейшую шахматную позицию, в которой он играл сам против себя.Биометрия прошла. Значит, устройство признало в нём Ратмира Дроздова. Значит,тело его — то же. ДНК та же. Отпечатки. Но вторая ступень была там, куда он немог дотянуться. В содержимом его черепа. В личности. В той части, которуюкто-то или что-то эффективно стёрло.

Он провёл ладонью по лицу, почувствовав щетину ивлажную кожу. Усталость накатывала теперь костной, всепроникающей тяжестью. Ноза ней, как из-под спускового крючка, выпрыгнула холодная, отточенная,рациональная мысль.

Если ты спрятал это так надёжно, с двойным замком, спривязкой к голосу… Значит, содержимое было не просто важным. Оно былосмертельно опасным. Не для него. Для кого-то другого. Для кого-то оченьмогущественного. И этот кто-то, возможно, уже знал или догадывался о существованииэтого планшета. А теперь, после сегодняшнего утра, этот кто-то мог знать и то,что Ратмир Дроздов вышел из своей раковины. Что он наблюдал. Что онзаинтересовался.

Ратмир встал, кости похрустели. Подошёл к окну. Наулице была кромешная тьма, деревенская, непроглядная. В одном из домов вдалекетускло светилось окошко — у Анисьи, старухи-соседки, она не спала до позднейночи. Больше ни огонька. Заовражье спало сном праведников и пьяниц.

А он стоял и смотрел в чёрное стекло, за которым слабоотражалась его собственная бледная, невыспавшаяся физиономия с тёмнымипровалами вместо глаз. И чуть дальше, в отражении, — тусклый прямоугольникпланшета на столе.

Два трупа. Два секрета. Один в мутной воде «Голубойямы», уже начавший разлагаться. Другой — в холодном пластике и кремнии, мёртвыйбез пароля.