Возвращено отправителю

— Вот здесь он устроился. – Мастер показал на табурет у прилавка. – Просил почистить. Стекло менять не дал: «трещина своя, родная». Я подивился. Часы, как я понял, сделаны в Германии в начале тридцатых, а ремешок на них такой, будто носили лет пятьдесят. Сорок минут сидел. Спрашивал не про часы.

— А про что?

— Про то, что здесь было раньше.

Он взглянул поверх головы Андрея на окно, за которым серел двор, и Андрей понял, что «раньше» для мастера – это не дореволюционная Москва и не нэп.

— Вы ему рассказали?

— Нет. – Мастер закрыл крышку часов и подвинул их обратно. – И вам не скажу. Мне шестьдесят шесть лет. Я этот двор знаю с тех пор, как его мостили. И я не первый год вижу, как сюда приходят спрашивать.

— Кто ещё?

Мастер ответил не сразу. Он достал из-под прилавка толстую книгу в клеёнчатой обложке, конторскую, с красной линейкой на полях, полистал её и развернул к Андрею.

«12 января 1949 г. Романов Г. М. Часы карманные „Павел Буре“, серебро. Чистка, смазка. Выдано 14.01».

Ниже, через страницу, почти то же самое: январь пятидесятого. Январь пятьдесят первого. Январь каждого года, всегда около двенадцатого числа, всегда «Павел Буре», всегда чистка. Последняя запись – двенадцатое января пятьдесят третьего.

А в июльской части книги, тем же круглым почерком:

«7 июля 1953 г. Матвеев И. П. Часы наручные, трофейные. Чистка. Стекло не менять – просьба владельца».

— Этот, – мастер положил сухой палец на первую строчку, – приходит каждый год. Часы у него в порядке. Ему не чистка нужна. Ему нужно посмотреть, жив ли я и не болтаю ли. – Говоря это, мастер на секунду скосил глаза в угол, на высокие напольные часы с остановившимся маятником, и тут же отвёл их. Потом закрыл книгу. – Через восемь дней будет двенадцатое.

Он отодвинул книгу и снова взял часы, словно разговор о них был безопаснее.

— Оставьте до пятницы. Почищу, отрегулирую. Будут идти секунда в секунду.

— Нет.

— Они же у вас врут.

— Ещё как, – согласился Андрей. – Но я знаю, на сколько. Если они начнут идти правильно, я перестану понимать, который час.

Мастер хмыкнул, и на секунду в его лице проступило что-то похожее на профессиональное уважение: так, наверное, хирург смотрит на больного, который отказывается от операции по разумной причине.

II

Москва. 4 января 1954 года, понедельник.

Белкину Андрей позвонил из автомата на углу Гоголевского бульвара. Автомат проглотил пятнадцать копеек, подумал и соединил только со второго раза, будто проверял, достаточно ли Андрей настойчив.

Белкин выслушал, не перебивая. Андрей рассказал всё по порядку: часы, царапина, книга заказов, «Павел Буре» каждое двенадцатое января. И то, что мастер назвал себя только по просьбе: Рогов Тихон Ильич.

— Вы ему представились? – спросил Белкин.

— Нет.

— Хорошо. Вы говорили с ним как заказчик?

— Как человек, у которого эти часы.

— Это хуже, – сказал Белкин. – Но выбора у вас не было. Сейчас вы пойдёте на службу, как положено, и будете заниматься участками. Я поговорю с Тарасовым. Письмо в милицию об осмотре мастерской он подпишет только после беседы с курьером: у него в одиннадцать курьер, в два совещание, а без бумаги я к мастеру не пойду.

— Семён Аркадьевич, он боится. Сегодня он показал книгу, завтра может передумать.

— Знаю. – В трубке зашуршала бумага. – Поэтому вечером, после пяти, я зайду к нему сам. Без предписания, как частное лицо, которое интересуется ремонтом часов. Попрошу выписку. Если он её подпишет – у нас будет бумага. А саму книгу брать без бумаги не стану. Изъятие, сделанное в неположенном порядке, Андрей Сергеевич, потом рассыпается в первом же кабинете, где его станут читать.

Андрей хотел сказать, что за восемь часов может случиться что угодно, но в автомат уже стучала монетой женщина в пуховом платке. Он повесил трубку.

На службе его ждали карты. Зоя Воронцова, не спросив, где он был, сообщила, что в буфете с утра записывали на оренбургские платки и что записались все, кроме мужчин и её самой: пух колется, а она не обязана страдать ради моды. Затем положила перед ним сводку по Кустанаю: отопление в помещении будущей мастерской проверили. Акт пришёл телеграфом в субботу вечером, когда группа уже разошлась; дежурил Костин, он и дозвонился Рудневу на дачу, и в воскресенье утром Руднев по телефону разрешил отгрузку. Машины ушли третьего. Андрей прочитал, расписался в получении и полчаса добросовестно сверял высоты участков с прошлогодними промерами. Цифры не лезли в голову. Вместо них в голову лезло двенадцатое января.

В половине двенадцатого он вышел в коридор. С курьером беседовал Тарасов, двумя этажами ниже, и туда Андрею было нельзя. Он ждал у окна на лестничной площадке и разглядывал двор учреждения, где шофёры курили у машин, хлопая себя рукавицами по бокам.

Павлова поднялась по лестнице в начале первого. С ней была дочь курьера, худенькая, в пальто с чужого плеча, с учебником под мышкой: у неё в тот день был зачёт, и она пришла с отцом прямо из института. Павлова сопровождала её по своей линии, как в декабре. Увидев Андрея, она остановилась.

— Вам здесь стоять не положено, – предупредила она негромко.

— Это лестница, а не кабинет.

— Тоже не положено. – Но не ушла. Девушка, не глядя ни на кого, прошла дальше по коридору к скамье у стены и села, положив учебник на колени. Павлова проводила её взглядом. – Он отказался.

— От чего?

— От всего, что говорил в декабре. Кому выдавал пакет, не помнит. Подписи не узнаёт. Говорит, тогда, в декабре, ошибся: годы, память, нервы. Тарасов три раза спросил одно и то же разными словами. Он три раза ответил одинаково.

— А она?

Павлова посмотрела на девушку на скамье.

— Она сказала мне в коридоре одну вещь. Тридцатого к ним приходил человек. Принёс отцу мандарины. Отец их не ест, у него сыпь. Мандарины так и лежат на подоконнике. Она их не трогает. Говорит, боится, что они настоящие.

Андрей не сразу понял, что это значило. Затем дошло: девушка боялась не яда. Она боялась, что гость был обычным, вежливым человеком с обычными мандаринами, – и что после такого визита её отец говорит теперь вот так.

— Как он выглядел?

— Она не видела. Открывал отец. – Павлова поправила папку под мышкой. – Андрей Сергеевич, вы сейчас спросите, можно ли с ней поговорить. Нельзя. Я при ней по линии переселенцев и по линии её заявления об угрозе. Если я вас к ней подпущу, её заявление станет вашим делом, а вашим делом теперь ничего быть не может.

Она называла его по имени-отчеству – здесь, на лестнице, в учреждении. Андрей отметил это без обиды: она была права и сказала это первой, чтобы ему не пришлось говорить самому.

— Я и не собирался.

— По лицу было видно другое, – возразила Павлова.

Она ушла по коридору к скамье, села рядом с девушкой и что-то сказала ей, наклонившись. Девушка кивнула и впервые за всё время подняла голову от учебника.

III

Москва. 4 января 1954 года, понедельник.

Белкин вернулся с Сивцева Вражка в начале восьмого вечера. Андрей ждал его в пустой комнате группы, где уборщица уже дважды предлагала погасить свет и дважды уходила, бормоча, что начальство пошло нервное.

Белкин снял пальто, повесил его на спинку стула и положил на стол лист, исписанный его мелким бухгалтерским почерком. Внизу стояла подпись: «Т. Рогов» – и дата.

— Выписка, – сказал Белкин. – Все записи на фамилию Романова с сорок девятого года по пятьдесят третий, с датами приёма и выдачи. И запись от седьмого июля на фамилию Матвеева. Сверена мной с подлинником построчно. Подписана владельцем книги собственноручно. Книгу он не отдал. Сказал: «Книга мне для работы нужна, а вам нужна бумага. Вот вам бумага». С этим я спорить не стал.

— Он вам обрадовался?

— Как радуются ревизору. – Белкин сел и потёр переносицу. – То есть никак. Сначала сказал, что никакой выписки не даст. Потом спросил, от кого я. Я сказал правду: от тех, кто хочет, чтобы двенадцатого января к нему пришли не одни. Тут он оглядел меня поверх лупы, как испорченный будильник, и сел писать.

Андрей взял выписку. Строчки шли ровно, одна под другой, и в каждой январской стояло одно и то же: «Романов Г. М.». Пять лет подряд человек носил исправные часы к мастеру, который знал о тридцать восьмом годе больше, чем следовало. Носил, как ставят галочку в ведомости: проверено, на месте, молчит.

— В этом году оно приходится на вторник, – сказал Андрей. – Через восемь дней.

— Я тоже посчитал. – Белкин постучал пальцем по выписке. – Завтра утром у меня будет письмо Тарасова в районное отделение милиции. Он его подписал в шесть, после совещания. В десять участковый с понятыми осмотрит мастерскую, составит протокол и изымет книгу под опись, а я буду при этом как представитель проверки. Всё как положено. С такой бумагой книгу никто не оспорит.

— А если сегодня ночью…

— Если к мастеру кто-то придёт до утра, выписка у нас уже есть. – Белкин сложил очки. – Я понимаю, что вам это кажется промедлением. Мне тоже. Но я двадцать лет ревизовал кладовые, Андрей Сергеевич, и одно правило знаю твёрдо: недостачу, найденную в темноте без понятых, утром объявляют подлогом ревизора.

Андрей не стал спорить. Белкин был прав по-своему, а Андрей не имел права быть правым ни по-какому.

Домой он шёл пешком. Мороз к ночи окреп, снег под ногами скрипел так громко, что казалось, кто-то идёт следом и не попадает в шаг. Дважды Андрей оборачивался. Оба раза позади была пустая улица, фонарь и чья-то собака, которая тоже обернулась.

У Анны Фёдоровны на кухне горел свет. Хозяйка чистила картошку и над газетой одновременно, и газета, судя по всему, проигрывала.

— Вы мне скажите, – встретила она его, не поднимая головы, – кто этот Маленков, что опять снижение цен обещает? Обещает, обещает, а сахар как был, так и есть.

— Он председатель Совета Министров, Анна Фёдоровна.

— Это я и без вас знаю. Я спрашиваю, какой он человек.

— Обещательный, – сказал Андрей.

Анна Фёдоровна подумала и одобрила: слово ей понравилось.

Он ушёл к себе, достал омскую тетрадь и раскрыл её на чистой странице. Седьмого июля, утром, на этой улице, на табурете у прилавка, сидел старик и сорок минут спрашивал о том, что здесь было раньше. А вечером того же дня, когда старик поднимался по лестнице к Рябову в дом у Арбатских ворот, Андрей стоял посреди переулка в двухстах шагах от него и слушал, как нарастает в ушах звон. Повернул назад. Ушёл к метро.

Старику этот двор был известен. Известен, наверное, давно – за восемьдесят два года можно узнать многое, если искать. Знал и не сказал. Или собирался сказать – в письме, которое Бережной вскрыл в декабре: «Всё началось с моей собственной ошибки. Я расскажу об этом, если успею». Не успел.

Есть в человеческой жизни такое странное свойство: чем ближе подходишь к ответу, тем отчётливее видишь, сколько раз проходил мимо. Андрей полгода считал, что седьмого июля потерял Тимура. Выходило, что в тот день он потерял ещё и старика – за три дня до того, как потерял его по-настоящему. Если бы он сделал тогда двести шагов вперёд, их бы не стало. Звон, кровь из носа, сердце – законы, по которым двоим одного человека нельзя сходиться, не спрашивали, какой из двух шагов важнее. Он сделал единственное, что было можно. И всё равно чувствовал себя человеком, который не открыл дверь, когда в неё стучали.

Он записал в тетрадь: «Рогов Т. И. Романов – каждое 12 января. 7.07 – старик спрашивал о том, что было раньше». И ниже, после паузы: «Он знал этот двор».

Часы Лучко лежали на столе крышкой вверх. Андрей открыл её и долго разглядывал свежую царапину «Р. 7·53» среди старых. На этой крышке лежали все годы часов сразу: немецкий завод, Лучко, сорок четвёртый год, Новосибирск, старик, мастер, он сам. Царапины не знали, в каком порядке их сделали. Он закрыл крышку.

IV

Москва. 5 января 1954 года, вторник.

Белкин позвонил в одиннадцатом часу. Голос у него был ровный, слишком ровный, и Андрей понял всё раньше, чем услышал.

— Мастерская заперта. На воротах новая картонка: «Закрыто. Уехал к сестре». Мастера нет. Дворничиха говорит, ночью приезжала машина.

— Его увезли?

— Она не знает. Говорит, темно было, а она не сова. Машина постояла минут десять у ворот. Хлопнула дверь, может быть, две. Уехала. – В трубке зашелестело: Белкин листал свои записи. – По письму Тарасова милиция вызвала домоуправа и вскрыла флигель при понятых. Я был при этом. Всё на месте. Часы на полках идут. Книга заказов лежит на прилавке.

— Но?

— Но из неё вырезаны листы. Аккуратно, бритвой, у самого корешка. Все январские листы с сорок девятого года по пятьдесят третий. И один июльский. Остальное не тронуто.

Андрей держал трубку в коридоре учреждения, и мимо него шла обычная служебная жизнь: кто-то нёс чайник, кто-то бумаги, две машинистки обсуждали, где достать фильдеперсовые чулки. Перед ним была крашеная стена. На стене, на уровне глаз, кто-то когда-то записал карандашом телефонный номер и потом пытался его стереть.

— Выписка, – сказал он.

— Лежит у меня под стеклом на столе, – подтвердил Белкин. – Самое надёжное место: все думают, что это расписание. И стоит теперь дороже книги. Тот, кто резал, не ведал, что я был там вчера вечером. Или ведал и решил, что подпись мастера на этой бумаге ничего не стоит без самого мастера. Это мы ещё посмотрим.

— Семён Аркадьевич, это я их привёл.

— Не спешите.

— Первого января я был у этих ворот. Вчера утром пришёл снова. Если за мной ходят – а за мной ходили в декабре, вы сами видели сводку, – то я им показал дорогу дважды.

В трубке было тихо. Затем Белкин сказал:

— Дворничиха вспомнила ещё одно. В праздник с утра у калитки топтался молодой человек, разглядывал картонку. Это вы. А через полчаса после вас там же торчал другой. Немолодой, в сером, прихрамывал на левую ногу. Тоже читал картонку. Она запомнила, потому что подумала: что ж такое, праздник, а все к часовщику.

Андрей закрыл глаза. Серое пальто, левая нога. Декабрьские карточки Белкина, которые он видел, пока его ещё пускали в кабинеты: одна операция, одна автобаза, человек в сером пальто, хромает на левую ногу.

— Выходит, я.

— Вы и я, – сказал Белкин. – Я решил ждать предписания. Вы пришли без него. Если бы я пошёл вчера утром, с вами, книгу бы изъяли целой. Если бы вы не пошли вовсе, мы бы не знали, что её нужно изымать. Делите, как хотите. Я своё уже взял.

Он повесил трубку первым. Андрей вернулся в комнату группы и сел за карты. Зоя, не поднимая головы, подвинула к нему стакан чая в подстаканнике: свой, нетронутый, с двумя кусками сахара на блюдце. Ничего не спросила. В учреждении, где новости передавались расстоянием, это был самый короткий путь, каким один человек мог сказать другому, что стоит рядом.

V

Москва. 5 января 1954 года, вторник.

К вечеру Андрей не выдержал и после службы пошёл на Сивцев Вражек.

Он понимал, что делает глупость. За ним ходили, и, скорее всего, ходят до сих пор, и каждый его шаг к воротам – подарок тому, кто ходит. Но после службы он был частным лицом, а частному лицу не запрещено пройти по улице. Белкин сказал бы, что именно так рассуждает каждый, кто потом пишет объяснительную.

Ворота были открыты. Во дворе дворничиха, широкая женщина в ватнике поверх халата, скалывала лёд у водосточной трубы. Увидев Андрея, она опустила лом и узнала его сразу.

— Опять вы. Нету его. Утром ваши были, с бумагой. Всё описали, опечатали.

— Я знаю. Я про картонку хотел спросить.

— Это про какую же?

— На воротах. «Уехал к сестре».

Дворничиха вытерла нос рукавицей и посмотрела на него, как смотрят на человека, который пришёл спрашивать про картонку, когда пропал живой человек.

— Висит, – сказала она. – Чего про неё спрашивать.

Андрей вышел к воротам. Под стеклом, рядом со старой пожелтевшей картонкой «Ремонт часов», белела новая, вырезанная, видно, из коробки от папирос. «Закрыто. Уехал к сестре». Чернильный карандаш, торопливые буквы. Он разглядывал её и не мог понять, что его останавливает.

Наконец понял. «Уехал» начиналось с обычной прописной «У», какую выводит любой, кто учился грамоте после двадцатого года. Буквы стояли прямо, без наклона. Мягкий знак был просто мягким знаком.

На старой картонке, рядом, та же рука писала когда-то «Вход со двора» – с петлёй под «В», с наклоном чуть больше, чем требуют прописи, с мягким знаком, похожим на маленькую восьмёрку. Старый мастер не мог разучиться за одну ночь. Шестьдесят шесть лет держит человек в пальцах одно и то же движение, и это движение остаётся с ним, даже когда у него трясутся руки.

— Скажите, – Андрей обернулся к дворничихе, – вы видели, кто повесил новую картонку?

— Утром уже висела. – Она пожала плечами и снова взялась за лом. – Сам, кто ж ещё. Кому она нужна, кроме него.

— Сестра у него где-то на Волге, – добавила дворничиха не оборачиваясь. – Каждое лето к ней ездил, привозил воблу. Мне тоже давал. А кота его теперь кормлю я. – Она мотнула головой в сторону крыльца, где на золе сидел толстый рыжий кот и не сводил глаз с двери флигеля. – Кот не виноват.

Андрей не ответил. Над флигелем по-прежнему торчала жестяная труба, и в сумерках из неё по-прежнему не шёл дым. За окном, опечатанным полоской бумаги, тикали на полках часы, которые ждали хозяев, каждый по своему времени. Завтра к утру большая часть из них остановится: заводить их было некому.

Почерк на новой картонке был чужой.