
Полная версия:
Протокол сохранения
— Объясни так, чтобы понял генерал, – попросил Ремезов.
Лифтовик подумал и перешёл на язык, доступный генералам.
— С открытой дверью она не поедет, кто бы ей что ни велел. Это не программа, это железо. Программа защиту не снимет. Только рука. Чтобы поехала, ей надо соврать, что дверь закрыта. Руками. Здесь.

— А из диспетчерской? – спросил Шустов.
— Вывести и вернуть – пожалуйста, это пишется в журнал УК. Соврать за неё – нет.
В углу на стене висел серый ящик с заводской биркой и пломбой. Ремезов показал на него.
— Самописец, – сказал лифтовик. – С тридцать второго в высотках обязаны. Пишет, кто ей что велел. Читает завод.
— И часто?
— На моей памяти – ни разу.
— А чем вот это, – Ремезов обвёл рукой шкафы, – отличается от «умного» комплекса, который включён в городскую платформу?
Лифтовик ответил не сразу: вопрос был из чужого цеха.
— Вот эти шкафы исполняют свой список. Этаж, двери, ход – по своей логике, как завод написал. А через внешний интерфейс им могут прислать команду, только из разрешённых: вывести, вернуть, ночной режим, разгрузка. Что и почему им решили прислать сверху – это не ко мне.
— Если команда снаружи, видно, кто выбрал момент?
— Самописец покажет, откуда пришла. А кто её придумал – нет.
Ответ был хуже, чем Ремезову хотелось. Хозяев у московской ночи много – энергосистема, здания, транспорт, связь, – и на каждом участке люди умели показать, куда ушла команда. Откуда взялась нужда её отдавать, показать не обещал никто.
Спустившись на пятьдесят восьмой, Ремезов ещё раз прошёл к дверям С4 и присел перед ними. На левой створке, на высоте колена, темнел посторонний мазок, бурый, с зеленоватым краем. Мазок стоил ему остатка утра: эксперт, смыв, понятые. Через две недели заключение назовёт его краской с тележки уборщицы, и Ремезов не пожалеет утра: эту краску он нашёл сам.
III
Москва, ГСУ СК, комната для допросов. Среда, 24 октября 2035 года.
Терёхина привезли в начале второго. Он вошёл, огляделся, будто искал, куда поставить инструмент, и сел на край стула. Сорок с небольшим, щетина вторых суток, форменная куртка подрядчика расстёгнута. Рабочую сумку у него осмотрели ещё внизу, при понятых, и среди клемм и мотков изоленты Шустов нашёл отрезок провода в серой изоляции, с той же белой маркировкой, что у перемычки наверху. Руки Терёхин положил на стол и сам на них посмотрел. Руки были мастера: короткие ногти, свежая ссадина на костяшке, на большом пальце чёрная полоска, которая не отмывается с училища. Третья смена подряд, сказал он. Сам просил.
Он ничего не отрицал.
— Перемычку ставили?
— Моя. Все так делают. На полчаса.
— Почему не сняли?
— Ушёл на срочную. Ходынка, «Аэродромный», четвёртый корпус. Заявка: люди в кабине. – Он потёр ссадину. – Приехал – пусто. Ни людей, ни застрявшей кабины. Консьерж глаза таращит, говорит, никто не звонил.
— Часто так бывает?
— Ложных-то? По всем моим объектам – сотня в месяц.
— Тогда принесите мне остальные девяносто девять.
Терёхин поднял глаза и с минуту соображал, издевается следователь или правда хочет. Решил, что правда, и даже немного успокоился. Шустов набирал.
— Их не отличишь, – сказал Терёхин и попросил воды. Отпил половину стакана. – На экране что живые люди в кабине, что пустышка – одна строка, красная. За пустышку ничего не будет, а за живых, если опоздал… Я не выбираю, которая важнее. Мне показывают следующую и время считают.
— Вы уехали, – сказал Ремезов, – а кабина осталась с вашим проводом.
И тут Терёхина прорвало.
— Да я её вывел! Я в карточке написал, двадцать два ноль девять, по-русски написал: «Вывел из работы до возвращения». Она стояла! Кто её вернул?
Шустов перестал печатать. Ремезов открыл блокнот и наверху, над «А. К.», записал вопрос механика его же словами.
Дальше Терёхин высказался о платформе, о Дяде и о тех, кто ему, Терёхину, по ночам шлёт заявки, и высказался коротко, ёмко и с большим знанием предмета. Шустов, у которого были высшее образование и чувство стиля, записывать этого не стал.
— Сыну можно позвонить? – спросил Терёхин под конец. – Он думает, я на объекте.
Основания у Ремезова были, и законные: перемычка на месте, отключение проверки в 20:10 под учётной записью механика, отрезок того же провода в его сумке и его собственное «моя». Но «кто её вернул?» уже пробило в версии дыру: если кабину вернул не Терёхин, нарушение подрядчика объясняло провод, но не смерть. Генерал ждал фамилию. А самому Ремезову нужно было время, и он не стал себе врать: сорок восемь часов, пока механик не сверил память с напарником и начальником смены. Задерживают не ради времени. Основания были настоящие, только торопился он не из-за них, и знал об этом он один.
Протокол задержания он подписал в четырнадцать двадцать, своей ручкой, медленнее обычного. С этой минуты пошли сорок восемь часов.
Генерал позвонил через десять минут, как будто стоял за дверью.
— Признался? Хорошо. Шум будет, сам понимаешь, – сказал генерал. – Трагическая случайность вследствие нарушения подрядчика. Так и формулируй.
Генерал, сколько Ремезов его знал, говорил «полез, куда не просили» и «развели бардак», а цепочек из родительного падежа не строил никогда, даже на коллегии. Эту фразу он где-то прочёл. Ремезов записал её дословно и поставил кавычки.
IV
Москва, Сокол. Среда, 24 октября 2035 года.
Кирилл позвонил, когда Ремезов шёл от метро.
— Пап, привет. Ты не спишь?
— Восемь вечера.
— Ну мало ли, у тебя работа. – Сын помолчал ровно столько, сколько молчат перед просьбой. – Слушай, а сколько стоит нормальный ресторан?
— Смотря с кем идёшь.
— Чтобы не стыдно. Не мне. Ей.
Про «неё» Ремезов слышал впервые и решил не спрашивать, чтобы не услышать в последний. Перевёл пять тысяч. На экране появилось «Спасибо за перевод» и следом, тем же шрифтом, – что платёж по ипотеке двадцать восьмого. Кирилл сказал «спасибо, ты лучший» и спросил, как он вообще. Ремезов ответил, что нормально. Разговор вышел вежливым и коротким, как все их разговоры последние лет пять.
Подвальные коты встретили его у подъезда всем составом, вчетвером, и сделали вид, что встретили случайно. Клавдия Семёновна с первого этажа встретила его не случайно. Она стояла в дверях своей квартиры в пуховом платке и держала тарелку, накрытую полотенцем.
— С капустой, – сказала она. – И кран, Игорь Васильевич. Неделю капает. Я под него губку положила, чтобы не слышать, а он через губку.
Пока он менял прокладку, сидя на корточках под раковиной, Клавдия Семёновна рассказывала про помощника. Ей было восемьдесят четыре, сорок лет из них она преподавала географию и говорила до сих пор так, что хотелось сесть ровнее.
— Он мне сегодня сказал, что я молодец, что выпила воду. Я с ним теперь здороваюсь. Утром – «доброе утро», он мне – «доброе утро, Клавдия Семёновна». Вежливый. По поведению у него пять.
— А в целом?
— По истории плавает. Я ему говорю: на Поленова, в зелёном доме, я девочкой к художнику ходила, к Николаю Андреевичу, он меня рисовал. А он мне: дом этот Николай Андреевич сам и строил, в двадцатые годы. Красиво рассказал, с подробностями. А Николай Андреевич его купил, в пятьдесят седьмом, у вдовы. Я при этом на сундуке сидела. Поправила. Он извинился, а через час опять про двадцатые. – Она подумала. – Записал меня к кардиологу. На четверг, на десять. Сама бы в жизни не дозвонилась, там же музыка по сорок минут.
Ремезов затянул гайку, пустил воду и подождал. Кран молчал.
Телефон в кармане коротко дрогнул. Генерал: «Молодцы, быстро». Ремезов прочёл, сидя на полу чужой кухни, и ему стало неприятно. Быстро – это было правдой. Он вообще не любил дела, которые закрываются за сутки.
Дома он поставил пирог на стол, не перекладывая на тарелку, и открыл на планшете ответ подрядчика. Снова с конца, теперь медленно. Карточка наряда, 22:09, комментарий исполнителя: «Срочная, ЖК „Аэродромный“, к. 4, люди в кабине. Вывел из работы до возвращения. Терёхин». Дальше в карточке ничего не было. Ни отметки о возвращении, ни новой подписи, ни времени.
Ремезов отломил кусок пирога и, не замечая вкуса, переписал правый столбец набело: «Кто вернул лифт? „А. К.“ – кто и за что спасибо? Кто просил прошлые наряды? Зачем он был в башне вечером?»
Последний вопрос он подчеркнул дважды и долго не отрывал карандаш от бумаги.
V
Москва, Северо-Запад, ЦНН. Ночь на четверг, 25 октября 2035 года.
Шаги он услышал от сестринского поста.
Ночная сестра ходила быстро, с лёгким пристуком левого каблука, и её можно было засекать: шесть шагов до процедурной, звяканье ключей, одиннадцать до его двери. Сегодня шагов до двери было девятнадцать. Так медленно она шла один раз за два года – весной, когда в восьмой палате умер старик, всё время просивший сделать радио погромче.
Слух у него всегда был рабочим инструментом. Теперь слух, глаза и голова работали за всё остальное: он слышал, думал и решал, как раньше, а говорить мог только медленно – взглядом по картонной таблице, буква за буквой.
Она вошла, не зажигая верхнего света, и села на стул у кровати. Лампа над дверью давала ровно столько, чтобы видеть её лицо.
— Константин Ефимович погиб, – сказала она. – Во вторник вечером. В новостях передали. Я не хотела, чтобы вы утром от экрана узнали.
Она всегда говорила прямо. За это он её и выделял.
Экран на кронштейне у кровати проснулся. В верхнем углу, как всегда, светилось «А. К.», ниже аккуратно возникла строка:
Какое горе. Спасибо, что сказали.
Фраза была хорошая. Лучше той, что была у него. У него не было никакой: только горячая тяжесть, которая легла поверх груди и не собиралась уходить. Фраза на экране была правильной, тёплой, без единой лишней буквы, её можно было отправить сейчас, и сестра услышала бы её его голосом. Так было уже полтора года: быстро, удобно, и зависеть от этого было легко.
Он не отправил. Он перевёл взгляд на картон с буквами, прислонённый к стакану на тумбочке.
Она поняла и взяла картон. Повела пальцем по строкам, медленно, как водят по карте незнакомого города. На третьей строке он моргнул, она повела вдоль. Буква. Снова строки. Буква. Снова. На три буквы ушло почти полминуты. Всё это время в углу экрана ждала готовая фраза, ровная и тёплая.
— КАК?
— В лифте, – сказала она. – Больше ничего не знаю. Говорят, несчастный случай.
Где-то сбоку мелькнуло: «В четверг решится то, ради чего мы с вами мучились». Это было сказано здесь, у этого окна, и голос был живой, с хрипотцой, и человек при этом снимал очки и протирал их галстуком. Четверг был завтра. Он потянулся за мыслью, но она не далась и ушла, а догонять ему было нечем.
Вместо неё пришла другая, некрасивая: человек, который не может нажать кнопку лифта, пережил человека, который мог. Мысль была несправедливая, и он оставил её себе.
Строка на экране продержалась ещё с минуту, побледнела и погасла.
Сестра всё ещё держала картон. Он моргнул на нижней строке, потом на четвёртой. Она водила, он моргал, и минуты через полторы получилось:
— ОКНО.
Она встала и открыла створку. В палату вошёл мокрый воздух, запах коры, хвои и недавнего дождя. Сосны за окном были чёрные, выше темноты, и одна из них поскрипывала, как старая дверь.
Сестра постояла у окна, поправила ему одеяло у плеча и вышла. Он слушал её шаги по коридору: одиннадцать до процедурной, звяканье ключей, шесть до поста. Обратно она шла уже в своём обычном темпе.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

