Долги, которых нет

«Документы, перечисленные в приложениях 14–19, представлены заказчиком в копиях. Установление подлинности указанных документов и обстоятельств их составления не являлось предметом настоящего исследования».

Формулировка была безупречной. Ни один суд не придрался бы к ней. Она снимала с автора ответственность за подлинность и одновременно делала вид, что ответственность эта никому не нужна. Двадцативосьмилетний Антон Лесовой был ею доволен. Он тогда решил, что нашёл честный способ сказать «я не уверен», не говоря этого вслух.

Сейчас он видел другое. Приложение семнадцать стояло в этом перечне. Письмо, у которого счёт получателя был открыт – если верить его же карточке – неизвестно когда, а вопрос «когда» он однажды задал и сам себе запретил задавать снова.

Разговор с юристом инвестора всплыл кусками. Комната с жалюзи, запах кофе из автомата, мягкий голос: «Техническая ошибка, Антон Германович. Письмо потом переоформляли, реквизиты вписали действующие. Вы же не думаете, что мы стали бы подсовывать вам такую очевидную вещь?» Он ответил, что не думает. Объяснение не выдерживало первой же проверки, и он понял это ещё в той комнате. Но ему было двадцать восемь, и проверять он не стал.

Антон встал, подошёл к окну. На другом берегу Карповки рабочие разгружали машину с плиткой, передавая её из рук в руки с той неторопливой ловкостью, которая бывает только у людей, получающих сдельно. Он смотрел на них, пока не поймал себя на том, что считает плитки.

Тогда он вернулся к столу, открыл заключение на восьмой странице и положил его рядом с увеличенным кадром сто пятьдесят первым. Две бумаги, одна мысль. Пятнадцатого сентября письмо было на столе. Двадцатого его «нашли». Шестнадцатого он получил первую коробку.

Значит, когда он писал «представлены заказчиком в копиях», заказчик уже держал это письмо в руках.

III

Алиса назначила встречу в кафе на Большом проспекте Васильевского острова, в двух кварталах от своей редакции. Пришла первой, села у стены, лицом к двери, и, когда Антон вошёл, не встала.

— Я заказала вам чай, – сообщила она. – Кофе здесь варят так, будто мстят.

— За что?

— Понятия не имею. Но мстят систематически.

Чай оказался горячим, в толстом стеклянном стакане с подстаканником, которого никто не просил. Антон положил на стол увеличенную распечатку кадра сто пятьдесят первого и копию письма номер сорок семь.

Алиса разглядывала их долго. Сначала штамп, потом резолюцию, потом номер. Антон не торопил. Ему было интересно, увидит ли она сама.

— Это одно и то же письмо, – проговорила она наконец.

— Похоже на то.

— Значит, его подложили.

— Выходит, пятнадцатого сентября оно существовало и лежало на столе, где подписывали соглашение. Подлинное оно или нет – другой вопрос.

— Антон Германович, вы издеваетесь?

— Нет. Я отвечаю на тот вопрос, который могу доказать.

— Его нашли в архиве через пять дней. Так в вашем заключении. Так в материалах дела. Если оно лежало на столе раньше, значит, никакой находки не было. Его принесли.

— Да. Это я готов подписать. А что в нём ложь – пока нет.

Она откинулась на спинку стула. Он видел, как в ней поднимается то, что она, вероятно, привыкла держать в руках на работе и не всегда умела унять за её пределами.

— Пятнадцать лет все вокруг соглашались подтвердить что угодно, кроме того, что мой отец не воровал. Вы сейчас делаете то же самое.

— Я делаю то, что не сделал тогда. Проверяю.

Это вырвалось раньше, чем он решил, говорить ли. Алиса подняла на него глаза – быстро, как поднимают трубку.

— Чего именно?

Антон помолчал, выбирая, сколько отдать. Отдавать всё он не собирался: не потому, что боялся её, а потому, что сам ещё не знал, что именно отдаёт.

— В одном из писем были реквизиты счёта. Дата открытия этого счёта у меня вызвала вопрос. Я его задал. Мне ответили, что письмо переоформляли. Я принял ответ. Письменного подтверждения не потребовал.

— Почему?

— Это сейчас не главное.

— Это решать мне.

— Для вас главное, воровал ли ваш отец. Давайте сначала с этим.

Она хотела возразить – он видел это по тому, как дрогнули её пальцы на подстаканнике. Но не возразила. Вместо этого достала из сумки толстую папку, перетянутую двумя резинками, и положила рядом с его распечатками.

— Здесь всё, что мне выдали в двадцать четвёртом, когда я пыталась обжаловать прекращение дела. Отказали. Сказали, мать дала согласие, а я тогда своего не заявляла. В двенадцатом мне был двадцать один год, и я не знала, что могу что-то заявлять. Мне никто не сказал. А в двадцать четвёртом я писала про чужое дело и наткнулась на решение Конституционного суда. Одиннадцатого года. Оказалось, родственники вправе не соглашаться. Двенадцать лет я об этом не знала.

Голос у неё не изменился. Изменилось другое: она перестала смотреть ему в глаза и смотрела на резинки.

— Посмотрите это, – попросила она. – Вы в бумагах понимаете лучше. Я понимаю, кто врёт. Вы понимаете, в каком месте.

Антон взял папку. Она была тяжелее, чем выглядела.

— Вы это есть собираетесь? – спросил он, кивнув на её тарелку. Там лежал сырник, разрезанный на восемь одинаковых частей и нетронутый.

— Я не умею есть, когда работаю. И готовить не умею вообще. Мама считает, это наследственное: отец мог построить дом, а яичницу пережаривал до подошвы.

Она впервые сказала «отец» не как обвинение. Антон заметил это и промолчал.

IV

Сообщение Тальникова со вчерашнего дня так и висело без ответа. Антон перечитал его в машине, на Тучковом мосту, в пробке, где у человека слишком много времени на чужие слова.

«Если понадобятся документы того времени – скажи, у меня кое-что сохранилось».

Вариантов ответа было три. Не отвечать вовсе – тогда Всеволод Григорьевич позвонит сам, вечером, и спросит про Милу. Поблагодарить и отказаться – тогда он поймёт, что Антон не хочет его помощи, и начнёт гадать почему. Или принять.

Антон набрал номер, когда мост остался позади.

— Ты получил моё сообщение? – Тальников ответил после первого гудка, как будто держал телефон в руке.

— Да. Спасибо. Документы, наверное, не понадобятся. Там вопрос не к бумагам, а к датам.

— Каким именно?

— Пятнадцать лет – большой срок. Хочу понять, что когда было снято. Отдам файлы на проверку Пименову – он лучший в городе по цифровым снимкам. Если их трогали, он увидит.

Он назвал фамилию нарочно и сам не вполне знал, кого проверяет: Тальникова или себя. Если ничего не случится, это будет значить, что пауза в понедельник ему почудилась и человек, которому он обязан жизнью сестры, просто заботлив. Если случится – Антону придётся признать, что он умеет читать людей не только за деньги.

— Вениамин? – В голосе Тальникова не было ничего, кроме вежливого внимания. – Я знаю его отца. Хороший был специалист. Как ты вообще, Антон? Голос у тебя усталый.

— Нормально. Работа.

— Ты всегда так говоришь. Береги себя. И если та девочка будет тебя изводить – не вини себя за то, чего ты не знал.

Антон смотрел на красный свет перед собой и думал, что за пятнадцать лет так и не научился отличать, когда Всеволод Григорьевич говорит о нём, а когда о себе.

— Я постараюсь, – ответил он.

V

Письмо от Пименова пришло в половине седьмого вечера. Короткое, вежливое, с извинениями. Вениамин Олегович благодарил за обращение и сообщал, что в ближайшие месяцы не сможет взяться за исследование «в силу непредвиденных обстоятельств». Обещал порекомендовать коллегу.

Ничего необычного. Специалисты отказывались каждый день, особенно когда вместо двух часов работы выходила неделя. Утром Пименов назвал срок – десять дней – и цену и обещал прислать договор к вечеру.

Через десять минут он позвонил сам.

— Антон Германович, я хотел объяснить. Чтобы вы не подумали лишнего.

— Я пока ни к каким выводам не пришёл.

— У меня отец после операции. Реабилитация, санаторий, очередь на полгода. Сегодня днём мне позвонил один человек и предложил помочь. Устроил всё за час. Отца берут с понедельника.

Антон перестал вертеть в пальцах ручку.

— Кто?

— Всеволод Григорьевич Тальников. Он с отцом когда-то пересекался по работе. Сказал, что давно хотел его навестить и что узнал о больнице совершенно случайно. – Пименов замялся. – Я не умею отказываться, когда речь об отце. И браться сейчас за вашу работу мне показалось… неправильным. Он не просил. Честно, ничего не просил. Только просил передать вам привет.

Антон смотрел на заключение, раскрытое на восьмой странице. Под абзацем о копиях, которые «представлены заказчиком», стояла его подпись – молодая, размашистая, ещё без той короткой точки на конце, которую он завёл позже.

Всё, что сделал Тальников, можно было объяснить тремя способами. Он мог помочь старому знакомому, о котором вспомнил, услышав фамилию сына. Мог уберечь Антона от скандала, отведя от него лишнего свидетеля. Мог закрыть проверку, не сказав ни одного слова против неё. И ни в одном из трёх случаев не сделал ничего, за что его можно было бы упрекнуть.

— Передайте отцу, чтобы поправлялся, – сказал Антон. – И не беспокойтесь. Вы ни в чём не виноваты.

Он положил трубку и долго не убирал руку с телефона.

Из ящика он достал лист с двумя датами, пятнадцатое и двадцатое сентября, и вписал в пустую строку между ними: «23.09. Пименов».

Вчера Тальников предлагал документы. Сегодня он помог человеку, которого Антон назвал ему по имени несколько часов назад. Помог по-настоящему, и старику действительно будет лучше. Упрекнуть его было не в чем, и Антон впервые за пятнадцать лет об этом пожалел.