Шизо-Нора

— «Судьба влечений может быть…» — и замолкает, будто ждёт, что вы сами допишете эту фразу, пока часы бьют тринадцать, а логика кружится в вальсе с абсурдом.

Следуя за его рассуждениями, Алиса открывает его статью, лежащую на столике рядом с дверью. «Судьбы влечений»:

– Превращение в противоположное.

– Обращение на собственную личность.

– Вытеснение.

– Сублимирование».

Принимая во внимание те мотивы, которые не дают возможности влечениям прямо проявляться, можно рассматривать судьбу влечений как своего рода отражение, защиту индивида против открытого проявления этих влечений.3

Алиса уснула, а, проснувшись (а может, и нет — это сон или нет, но здесь это неважно), она оказалась у двух дверей в Зазеркалье.

На одной — золотая табличка с гордой надписью «Cogito, ergo sum» — «Мыслю, следовательно, существую». За ней Декарт, строгий, собранный, будто только что отложил перо и теперь смотрит на мир сквозь лупу сомнения:

— Декарт: «Я могу усомниться во всём, но не в том, что я мыслю. А значит, я есть»4.

Для него человек — это прежде всего разум, тонкая игла, которая прокалывает туман неопределённости и нащупывает хоть какую‑то опору в словах «я мыслю». Но стоит чуть повернуть голову и взгляд упирается во вторую дверь. Она не такая нарядная, её будто кто‑то исцарапал, а поверх старой надписи нацарапали новую: «Desidero, ergo sum» — «Желаю, следовательно, существую». И за этой дверью Лакан, который словно подмигивает из полумрака и тихо говорит:

— Лакан: «А что, если главная опора не в мысли, а в желании? Что, если именно оно тот самый нерв, по которому бежит ток существования?»5.

В Стране Чудес эти две фразы звучат почти как заклинания, и каждое из них собирает человека по‑разному.

Декартовское «cogito» строит из субъекта башню из слов и сомнений, а он стоит на вершине, оглядывает горизонт и говорит: «Я вижу, я понимаю, значит, я здесь».

Это рациональный, сомневающийся субъект, будто Алиса, которая всё время переспрашивает: «А точно ли это кролик? А точно ли он куда‑то спешит? А точно ли я должна за ним бежать?»

Лакановское «desidero» рушит эту башню и ставит на её место вихрь. Здесь человек определяется не тем, что он знает, а тем, чего ему не хватает, к чему тянется, чего хочет даже если сам не может назвать это желание. Это чувствующий субъект, полный эмоций, как будто Алиса вдруг перестала спрашивать «почему?» и просто почувствовала: «Мне нужно туда, мне нужно это, даже если я не понимаю, что именно».

Акцент смещается с холодного «я знаю» на горячее «я хочу», и именно эта тяга, эта нехватка становится доказательством существования.

Получается, вместо «я мыслю, следовательно, я существую» звучит новое, чуть хрипловатое заклинание: «desidero ergo sum». И в этом переходе целая перемена декораций. Из кабинета философа с томами и чернильницами мы попадаем на шумную площадь, где желания сталкиваются, переплетаются, кричат друг на друга, и сам этот гул и есть доказательство, что кто‑то здесь есть, кто‑то живёт, кто‑то хочет.

И если вдуматься, то в аналитическом кабинете это слышно особенно ясно. Когда клиент говорит: «Я не понимаю, почему я так делаю», — это ещё эхо декартовского «cogito», разум пытается нащупать логику, найти причину, выстроить объяснение. Но когда вдруг прорывается: «Я просто не могу без этого, я схожу с ума, когда этого нет», вот тут и вступает в силу лакановское «desidero». Желание заявляет о себе громче любой логики, и именно в этой точке человек ощущает себя по‑настоящему живым.

Так и кружатся в воздухе эти два заклинания. Одно собирает человека из мыслей и сомнений, другое из желаний и нехватки. И в Стране Чудес, где логика любит переворачиваться вверх тормашками, второе порой звучит куда громче, потому что желание, как ни крути, всегда немного громче мысли.

— Алиса: «В эту дверь я и войду с вашего позволения…»

Лакан, будто Чеширский Кот, перетасовал карты и разложил веером, демонстрируя их все вместе. Лакан доставал карты по одной и рассказывал.

1) Нарциссический — эротическое самолюбование.

Это когда желание смотрится в зеркало и не может налюбоваться собой — совсем как Алиса, которая то вырастает, то сжимается, и всякий раз замирает, разглядывая свои новые пропорции:

— Алиса: «А теперь я себе нравлюсь? А теперь?»

В этом режиме желание питается собственным отражением, оно не столько хочет чего-то внешнего, сколько хочет быть красивым в собственных глазах. Это не просто любовь к себе — это эротика самовосприятия. Желание как танец с собственным образом. И в терапии это часто звучит так:

— Клиент: «Я хочу, чтобы мне было хорошо от того, какой я есть», и это не пустое тщеславие, а попытка собрать себя из фрагментов, которые хоть немного приятно узнавать.

2) Диалогический, или гетерологический, когда желание становится признанным, только когда оно выражено для Другого.

Здесь желание не живёт в одиночестве. Оно словно шепчет:

— Желание: «Я есть, только если ты меня слышишь».

Как Белый Кролик, который не просто спешит, а спешит быть замеченным, его спешка — это просьба о признании. В этом режиме желание требует свидетеля. Без взгляда Другого оно будто растворяется в воздухе. В кабинете это проявляется в паузах, в том, как клиент смотрит на терапевта, проверяя:

— Клиент: — Ты видишь, что я сейчас хочу сказать? Ты понимаешь, что мне важно?

Признание Другого — это не одобрение и не похвала, а простое:

— Другой: — Я вижу твоё желание.

И этого часто достаточно, чтобы оно обрело вес и перестало быть призрачным.

3) Онтологический, когда желание выражает неудовлетворённость реальностью и тягу к тому, что превосходит её.

Это желание, которое не хочет просто получше устроиться в мире, а хочет прорваться сквозь него. Как если бы Алиса, устав от чаепитий, вдруг поняла:

— Алиса: — Мне мало этой комнаты, мне нужен весь сад, весь лес, весь мир за последней изгородью.

Здесь желание — это онтологическая тоска, не по конкретной вещи, а по чему-то большему, что делает реальность недостаточно реальной. В терапевтической работе это может звучать так:

— Клиент: — Всё как будто не то, всё как будто мелкое.

Это не каприз, а глубокая нехватка, желание как способ сказать:

— Клиент: — Мир, каким он есть, меня не устраивает, я хочу чего-то, что его превосходит.

Лакан продолжал…

4) Квазитрансцендентальный, когда объект желания всегда идеальный объект, и он недостижим в полной мере.

В этом режиме желание всегда смотрит чуть выше, чуть дальше, чем может дотянуться рука. Его объект как та самая улыбка Чеширского Кота, она есть, но её нельзя потрогать, нельзя положить в карман, нельзя предъявить как доказательство. Идеальный объект желания — это не конкретная цель, а горизонт, который отодвигается с каждым шагом.

— Желание: — Если я получу это, станет хорошо, — но как только получаешь, оказывается, что «хорошо» уже сдвинулось чуть дальше. В терапии это часто проявляется в бесконечных «если бы только…»: если бы я был умнее, если бы у меня были деньги, если бы меня любили… И дело не в том, что человек не умеет радоваться достигнутому, а в самой структуре желания, оно устроено так, что его идеальный объект принципиально недостижим.

5) Символический, когда желание, чтобы проявить себя, должно быть выражено в языке.

Наконец, желание стучится в дверь языка и просит:

— Желание: «Назови меня».

Без слова оно остаётся смутным шевелением, тенью, намёком. Но как только оно облекается в фразу, даже неловкую, даже сбивчивую, оно становится реальным. Как если бы Алиса пыталась объяснить Гусенице:

— Алиса: — Я не знаю, кто я сейчас, но я попробую сказать, чего я хочу, — и в самом этом «попробую сказать» рождается субъект. В терапевтическом поле это ключевой момент, когда клиент находит слова для своего желания, оно перестаёт быть разрушительной силой и становится тем, с чем можно работать. Язык не убивает желание, а даёт ему форму, в которой оно может быть услышано, понято и, возможно, трансформировано.

И самое удивительное, что эти пять режимов не стоят отдельными комнатами с запертыми дверями. Они плавно перетекают друг в друга, как карты в веере Чеширского Кота, как коридоры в Зазеркалье. Нарциссическое самолюбование ищет взгляда Другого (диалогический), взгляд Другого подсвечивает нехватку реальности (онтологический), нехватка указывает на идеальный, недостижимый горизонт (квазитрансцендентальный), а чтобы удержать этот горизонт и не рассыпаться в отчаянии, желание должно найти слова (символический).

Лакан считал, что понять человека и общество вне расшифровки его желаний невозможно6.

И вот Алиса куда‑то падает или летит, где обнаруживает не комнату с дверцами, а фабрику, но не обычную фабрику, а такую, где никто никогда не спрашивает: «Кто тут начальник?» и «Что мы производим?»

И Гусеница, затягиваясь кальяном, пытается объяснить ей, что такое желание:

— Гусеница: — Желание, дорогая моя, — это не то, что ты думаешь. Ты, наверное, полагаешь, что желание — это когда ты хочешь пирожок? Или когда хочешь стать маленькой? Или, когда хочешь найти выход из сада? Ничего подобного. Желание — это не про «хочу» и не про «пирожок». Это вообще не про тебя.

И тут Алиса, разумеется, возмутилась:

— Алиса: «Как это не про меня? Ведь это же я хочу!»

Но Гусеница только выпустила кольцо дыма в форме вопросительного знака и продолжила:

— Гусеница: «Видишь ли, у желания нет ни того, кто желает, ни того, чего желают, ни того, зачем желают. Нет субъекта, нет объекта, нет цели. Желание — это просто процесс, как когда конвейер крутится, он не «хочет» произвести пирожок, он просто крутится. И в этом кручении, в этом акте производства и есть желание».

И тогда Алиса, которая к этому моменту уже привыкла, что в Стране Чудес всё устроено шиворот‑навыворот, спросила:

— Алиса: — То есть, если я просто иду по дороге, это уже желание? А если капает вода из крана? А если гусеница грызёт лист?

И Гусеница кивнула с таким видом, будто Алиса наконец‑то сказала что‑то умное:

— Гусеница: — Именно. Любое делание, любое действие, любое производство — это желание. Не потому, что кто‑то «хочет», а потому что сам процесс и есть желание. Оно прерывистое, знаешь ли, то бьёт ключом, то спотыкается, то замирает на полпути, будто забыло, куда бежало. Как Белый Кролик, который то несётся стрелой, то останавливается и шарит по карманам — вот это и есть ритм желания, рывок, пауза, рывок, пауза.

А Делёз и Гваттари, присутствующие в гостях, на чаепитии у Безумного Шляпника, уселись по обе стороны от Алисы и в один голос заявили: — Дело в том, дорогая, что желание — это не привилегия живых. Это не ваш человеческий монополь, не ваше эксклюзивное право. Вся объективная реальность от падающего листа до сталкивающихся галактик — это тоже желание. Потому что всё, что что‑то делает, что‑то производит, что‑то связывает с чем‑то, уже желает. Не в том смысле, что «хочет», а в том, что работает, производит, соединяет. У желания не существует ни субъекта, ни объекта, ни цели. Любое производство, любое действие и делание можно назвать желанием. Это позволяет связать его не только с живыми существами, но и с любыми процессами, происходящими в объективной реальности7.

И Алиса, которая к этому моменту уже совсем запуталась, но притворилась, что понимает, сказала:

— То есть, если я правильно поняла, желание — это не то, что внутри меня тянется к чему‑то снаружи, а просто то, что повсюду, что всегда уже работает, всегда уже крутится, всегда уже производит — даже если никто не спрашивает зачем?

И Шляпник, который до этого молчал и лишь нервно пересчитывал чашки, вдруг стукнул по столу и крикнул:

— Именно! Именно это я и говорил на прошлом чаепитии! Только никто не слушал!

А Мартовский Заяц добавил тихо, словно сам себе:

— Желание без субъекта — это как улыбка без Кота. Она есть, а того, кому она принадлежит нет. Но она работает, улыбается, производит эффект. И это, пожалуй, единственное, что по‑настоящему существует.

И Алиса, выходя из‑за стола, подумала:

— Как странно. Я всегда считала, что желание — это моё, личное, про меня. А оказывается, оно про всё. Про весь этот безумный, прерывистый, бесконечно работающий мир, который не спрашивает разрешения, чтобы производить, и не нуждается в том, чтобы кто‑то стоял и говорил:

— Я желаю. Желание просто есть. Как шум за стеной, как гул машины в соседнем цеху, как скрип половицы. Оно не принадлежит никому и именно поэтому принадлежит всему.

Что это за клубок или узел?

С одной стороны, этот узелок словно спасательный буй в потоке наслаждения, что не даёт утонуть в собственном удовольствии. Потому что бесконечное наслаждение, как бесконечный чай у Безумного Шляпника. От него можно лопнуть, как перечная мятная конфета, которая всё тянется и тянется, пока не затянется на шее. Узел держит не даёт потоку разбушеваться, не даёт наслаждению стать бездонным колодцем, в который падаешь, но не выпадаешь. Это узел‑страж, узел‑нянька, который говорит:

— Узел: — Достаточно, дорогая, ещё кусочек и тебя разорвёт. С другой стороны, этот же узел и удавка (◊), которая затягивается на горле потока, как галстук, который Чеширский Кот завязал так хитро, что никто не помнит, то ли он украшает, то ли душит. Удавка создаёт напряжение, поток (≋) зажимается, сжимается, как дыхание Алисы, когда она пробует протиснуться в слишком узкую дверцу. И чем сильнее стремление куда‑то (→) протиснуться, тем крепче затягивается удавка. Хочешь вперёд, а тебя тянет назад, тянешься к чему‑то, а петля держит крепче, словно кто‑то дёргает за поводок и приговаривает: «Куда же ты, милая, тут же правила!»

Поток подавленной, ограниченной энергии (≋) втискивается в узел удавки (◊), и вот что получается, чем отчаяннее рвёшься к желаемому (→), тем крепче узел впивается, как корсет, который Красная Королева зашнуровала на мне так туго, что каждое «хочу» отдаётся удушьем. Страсть к цели превращается в поводок, а поводок в петлю.

А между тем мир ограниченного опыта, тихо шурша, переодевается в реальность, то есть в иллюзорную игру, в которую мы играем с таким серьёзным лицом, будто она настоящая. Как будто кто‑то расставил декорации, повесил занавес и сказал: «Вот ваш мир, живите», и все послушно начали жить, не замечая, что за кулисами шепчутся плотники и кривляются бутафоры. Реальность здесь — это карточный домик, в котором мы сидим с таким видом, будто это каменный замок.

И в процессе становления психики, того самого долгого и странного превращения, когда из сырого комочка желания лепится нечто, способное ходить, говорить и притворяться нормальным, общество и культура, словно две старые тётушки с ужасно серьёзными лицами, завязывают узел за узлом. Каждый узел — это ограничение, каждый узел — это правило, каждый узел — это табличка означающая. «По траве не ходить», «Слишком громко не смеяться», «Желать только то, что разрешено». Эти узлы вяжутся для благоразумного взаимодействия, чтобы люди не кусали друг друга за ноги, не выли на луну в неположенное время и вообще вели себя прилично, как на званом ужине у Королевы, где нельзя чихать, пока тебе не разрешат.

И то, что зовётся законом, — это и есть самый крепкий узел, самая тугая удавка, запрет, ограничение, правило, написанное крупными буквами на дверце, через которую хочется пройти. «Нельзя», первое слово, которому учат ребёнка, и последнее, что слышит желание, прежде чем затянуться в узел и превратиться в симптом (в духе психоаналитической трактовки формирования симптома у Фрейда и Лакана. Но без этих узлов, как без стен в коридоре Страны Чудес, никуда не дойти, только кружить по одному месту, пока не утонешь в собственном потоке.

Всё происходящее не даёт ответов на вопросы Алисы, а, напротив, создаёт нехватку, непонимание и интерес. С каждой встречей и беседой в Алисе рождается множество новых вопросов, и это множество вопросов формирует такое же множество новых встреч и новых бесед.

(◊)

Когда Алиса, выбравшись из кроличьей норы, наконец-то присела отдохнуть, она заметила на столе у Шляпника верёвку с петлёй на конце и спросила:

— Алиса: — А это зачем?

— Шляпник: это, дорогая, — удавка, — ответил Шляпник, ничуть не смутившись. — Но не та удавка, что ты думаешь. Я имею в виду философию индуизма, а если точнее — Кашмирский Шиваизм. Паша (Pāśa), часто переводимое как «петля» или «лассо», является сверхъестественным оружием, изображённым в индуистской иконографии». Абхинавагупта описывает этот процесс посредством 36 таттв -элементов или категорий8.»

Алиса скептически посмотрела на верёвку и подумала, что верёвка есть верёвка, но вслух говорить не стала, в Стране Чудес это обычно ни к чему хорошему не приводит.

— Шляпник продолжил: завязывая петлю с видом знатока,

— Пашу, часто переводится как «петля» или «лассо». Это сверхъестественное оружие, которое можно встретить в индуистской иконографии: божества держат его в руках, и никто особенно не уточняет, украшение это или орудие наказания» (Википедия: Pāśa в индуистской иконографии).

— Мартовский Заяц: — А Абхинавагупта, — вставил Мартовский Заяц, который до этого делал вид, что спит,

— описывает весь этот процесс через тридцать шесть таттв (Абхинавагупта, «Тантралока»).

— Алиса: — Тридцать шесть чего? — переспросила Алиса.

— Мартовский Заяц: — Таттв, — повторил Заяц с видом профессора.

— Элементов, категорий, строительных блоков мироздания. Представь себе кубики, из которых сложен весь мир, но не просто кубики, а ещё и категории метафизики одновременно. Каждый кубик логически вытекает из предыдущего, как домино, толкнул один и вся цепочка разворачивается, будто Абсолютная Идея у Гегеля решила прогуляться по Лестнице Сущего. Вселенная, дорогая Алиса, есть не что иное, как отражение дедукции категорий. Мир — это вывод, к которому пришла философия, и этот вывод оказался настолько убедительным, что обрёл плоть.

Алиса попыталась представить себе вселенную как дедуктивное умозаключение, и ей стало немного не по себе, будто кто-то доказал её существование от противного.

— Шляпник: — А дальше, — подхватил Шляпник,

— эти таттвы начинают взаимодействовать, умножаются, дифференцируются, ветвятся, как дороги в саду, из которых каждая ведёт куда-то, но не туда, куда ты хотела. И вот из этого хаоса взаимодействий появляются индивидуальные, ограниченные сущности, такие, как ты, я, Белый Кролик и даже Соня, но это не точно. Но при этом у них есть и коллективное существование, они части единого существа, как клетка часть живого организма. Это не просто толпа на площади, а одно существо со своей собственной определённой экзистенцией. Как Страна Чудес, в которой каждый житель безумен по-своему, но все вместе они образуют нечто, что безумно по-своему, только уже целиком.

Здесь Алиса, которая уже начала привыкать к логике Страны Чудес, решилась задать вопрос:

— Алиса: — А если эти удавки всех закабаляют, то, значит, нужно от них избавиться? Освободиться?

И тут за столом повисла пауза такой плотности, что даже Соня приоткрыла один глаз.

— Шляпник: — Вот тут», — сказал Шляпник медленно и с нажимом, — я должен остановиться. Исследуя этот вопрос, я заметил невероятное множество подмен в смыслах и призывов к какому-то освобождению, избавлению, через призму протестных взглядов авторов, публикующих множество статей. Все они кричат: «Освободись! Избавься! Сбрось удавку!», но никто не спрашивает, а для чего эта удавка есть? Зачем она существует? Может быть, она не просто держит, а ещё и держит вместе?

— Шляпник: — Я не поддерживаю взгляды авторов об избавлении от чего-то, не разобравшись, для чего это есть и существует, добавил он, и его голос стал неожиданно серьёзным, что для Шляпника было так же странно, как если бы Чеширский Кот перестал улыбаться.

— Освобождаться от того, не зная, зачем оно, — это как срезать узел, не поняв, как он завязан.

— Шляпник: — Впрочем, — продолжил он, снова расслабившись, — из целого ряда практических наставлений, которые Шива даёт своей супруге, можно выделить те, что особенно ценны и своевременны для современного человека. Так Повелитель всех йогинов говорит о пяти основных пашах, удавках, закабаляющих всякое живое существо и превращающих его в скот на привязи, в пашу.

— Алиса: — В скот? — Алиса нахмурилась.

— Шляпник: — Да. Не в обидном смысле, а в буквальном: существо, которое держат на привязи, перестаёт быть субъектом и становится домашним животным, что жуёт жвачку и ждёт, когда его подоят. Паша — это не просто верёвка на шее, это состояние, в котором ты перестаёшь быть собой и начинаешь быть функцией удавки.

— Мартовский Заяц: — А вот это, — сказал Мартовский Заяц, доставая из кармана потрёпанную книгу, — напоминает мне Фрица Перлза. В «Эго, голод и агрессия» он описывает нечто похожее: незавершённые и изматывающие эмоции, которые, как паша, держат человека на привязи. Фиксация на желаемом, но недостижимом заставляет нас сжиматься, скукоживаться, как если бы Алиса откусила не тот кусочек и стала меньше, чем нужно, но не могла остановиться и продолжала кусать9.

Алиса подумала, что это очень похоже на её приключения, но промолчала.

— Мартовский Заяц: — К примеру, — продолжил Заяц, — чувство обиды. Его невозможно понять правильно, не оценив значимость цепляющегося отношения. Цепляющийся человек не может отпустить свою добычу, отказаться от неё и обратиться к сулящим лучшие перспективы занятиям или людям. Как Белый Кролик, который застрял в одной временной петле и бежит по одному и тому же кругу, потому что опаздывает, опаздывает! — хотя непонятно куда и зачем10.

— Шляпник: — В то же время, — подхватил Шляпник, — он не способен успешно иметь дело с тем, кто стал объектом его фиксации: усиливая присасывание, он не прекращает попыток извлечь что-то из уже выдохшихся взаимоотношений, не получая больше удовлетворения, а лишь изматывая себя и усиливая чувство обиды. Как выжатый лимон, который продолжают давить в надежде на ещё одну каплю, а капли нет, а давят, а давят, и рука уже устала, и лимон уже не лимон, а мокрое пятно, но остановиться невозможно, потому что удавка держит.

Тут дверь скрипнула, и вошёл Делёз, а за ним — Гваттари, оба несли что‑то вроде ключа, который был не ключом, а скорее отсутствием ключа.

— Делёз: — Дело в том, что Лакан придумал нечто, что он назвал «объект а». Это не вещь, не цель и не приз. Это скорее… остаток. То, что выпадает из операции символизации, как крошки со стола Безумного Шляпника. Но именно этот остаток можно использовать как средство, с помощью которого можно изменить ситуацию (Ж. Лакан, Семинар XI: «Четыре основные понятия психоанализа»)11.

Гваттари молча положил этот «не‑ключ» на стол, и тот будто растворил вокруг себя чёткие границы, чашка чуть поплыла по контуру, тень Шляпника стала длиннее, чем полагалось по положению лампы, а сама тишина в комнате вдруг сделалась не пустой, а наполненной шёпотом недоговорённого.

— Гваттари: — Этот остаток не хотят. Его не выбирают. Он просто есть, как зазор между словом и тем, что слово пытается удержать. И именно в этом зазоре возникает движение. Не потому, что кто‑то решил двигаться, а потому что структура сама даёт трещину, и через неё просачивается действие» (Ж. Делёз, Ф. Гваттари, «Анти‑Эдип») 12.

Алиса наклонилась к «не‑ключу», но не решилась дотронуться.

— То есть, — Алиса попыталась собрать мысли в кучу, — удавка держит, но если посмотреть на неё через «объект а», то можно не разорвать её, а… перекрутить? Перевязать по‑другому? Использовать как рычаг?

— Именно, — кивнул Гваттари. — Не разрезать, не сбросить, не освободиться в том грубом смысле, в каком об этом кричат авторы протестных статей. А изменить отношение: из обиды в желание, из закабалённости в производство.

— А вот вина, — сказал Шляпник, и его лицо стало таким, будто он услышал голос Королевы, вина звучит как голос извне: «Ты должен». Не «ты хочешь», не «ты можешь», не «ты выбираешь», а «ты должен».

— Все моральные законы и общественные ценности, которые существовали до тебя, — продолжил Мартовский Заяц, — диктуют тебе, кто ты и как ты должен действовать. Это не ты решил, что ты такой. Это кто‑то решил до тебя, а ты лишь получил роль и костюм.