Были-не-были

Дилемма

Тут давеча знакомый руку сломал. Ну, не совсем руку, а палец. На ноге. Но все равно больно. Встретил его в гипсе и с синяком под глазом. Горячо интересуюсь, что случилось. А он в ответ, мол, поскользнулся и упал. Сочувствую ему и предполагаю, что это произошло по очевидной халатности со стороны городских коммунальных служб в лице дворников-бездельников. Надо бы на них, мол, в суд подать, хотя бы ради компенсации морального ущерба. Он печально соглашается со мной, но уточняет, что был не совсем трезв на момент, когда собственно падал. Да что там не трезв, а прямо таки был в зюзю пьян. О чем в травмпункте сделали соответствующую запись в его медкарте. Он там, понимаешь, погорячился с доктором, который по причине его опьянения, отказывался его лечить, и начистил ему его клистирную харю. Ну, чтобы не забывал о клятве Гиппократа и знал, что и у пострадавших есть кое-какая гордость и права на бесплатную медицину. Там же и палец сломал на ноге, пока доктора пинал. А тот ему глаз подбил. Теперь эта жертва «гравитации» не знает, то ли на эскулапа жалобу писать, то ли все же поблагодарить за помощь по устранению последствий перелома, когда тот ему палец загипсовал. Настоящая моральная дилемма.

Долг превыше всего

– Ну что, Катенька, чем Вы нас сегодня порадуете?

Студентка выкладывает на стол перед преподавателями чертежи своего нелепого клуба и тоскливо смотрит на профессора, пытаясь по выражению его лица понять, удастся ей согласовать свою идею или снова придется все переделывать. А профессор уставился в ее пустые черные глаза и представляет, что бы он сейчас сделал, если бы ему дали волю.

«Неужели у Вас нет никаких идей?» «Не-а».

«Хотите, я Вам сейчас покажу, зачем Вам ваша голова?»

Не дожидаясь ответа студентки, профессор достает из портфеля молоток с удлиненным гвоздодером-когтем и со всей силой бьет им студентку по голове, проламывая ей череп. Раздается хруст костей и ленивый голос его ассистента комментирует:

«Однако, не ожидал, коллега. Порадовали, хоть какое-то разнообразие, а то со скуки умереть можно».

Профессор зловеще смеется и с помощью гвоздодера ловко вскрывает череп студентки, словно консервную банку, плотоядно облизывается и выдыхает:

«Свежие мозги. Коллега, не одолжите вашу ложку, свою я дома забыл. Я Вам отдам, как только попробую».

Получив ложку, он с горкой зачерпывает ею розовую студенистую массу из вскрытой головы и жадно заглатывает, по-кошачьи жмурясь от удовольствия.

«Ну как?»– интересуется ассистент.

«Свежие»,– выдыхает профессор и жадно запихивает в себя еще две ложки, громко чавкая.

«Не позвать ли и других коллег, что сейчас на кафедре?»– интересуется ассистент, когда профессор возвращает ему ложку и любезно предоставляет возможность отведать содержимое головы студентки.

«Вы ешьте, коллега, ешьте. Нечего мозгами наших студентов разбрасываться. У них свои есть. Вот если что-нибудь останется, тогда и пригласим».

Поочередно меняясь ложкой, они жрут мозги, пока не насыщаются.

«Все, больше не могу,– вздыхает профессор и приказывает,– Зовите, коллега, остальных».

Ассистент выходит и тут же возвращается с группой профессоров, семенящих друг за другом и радостно бубнящих: «Мозги. Мозги. Мозги».

Трапеза продолжается, пока от студентки не остается ничего, кроме неудачного проекта клуба на бумаге».

Профессор вздыхает, медленно придвигает к себе чертежи и начинает их править, проклиная самого себя за то, что профессиональный долг для него всегда превыше всего.

Должность

Петров, положив полжизни на то, чтобы выбиться в директора, оказался в нелепой ситуации. Из-за эпидемии, случившейся как детская неожиданность, он чувствовал себя униженным и оскорбленным. Петров не мог ходить на работу из-за карантина и отказывался в это верить. Все способы обойти запрет не работали. В его услугах государство не нуждалось, а все попытки получить постоянный электронный пропуск провалились. Его фирму не включили в список жизненно важных для города предприятий и он вынужден был сидеть дома. Как все. Это-то и бесило. Как все? Но он не мог быть как все, Петров был директором и, значит, у него должны были быть привилегии. Которых, как выяснилось, не было. От обиды за то, что его уровняли со всеми, Петров места себе не находил. Сидел, как какой-то кастрированный кот, дома, и мрачно смотрел в окно на улицу, по которой свободно передвигались лишь курьеры, словно карантин был им нипочем. И Петрова осенило. Он решил записаться в курьеры. Фиктивно, конечно, чтобы получить желанный пропуск. Разослал свои анкеты по агентствам и стал ждать. Но все его попытки добиться вакансии курьера потерпели полное фиаско. Никто не хотел брать на работу директора. Даже бывшего. Видимо, или не верили ему, или боялись, что подсидит. Петров стал жертвой собственных амбиций, ведь бывших директоров не бывает.

Дорогой Ленин

Моя мама подарила мне как-то на день рожденья целых два рубля. Металлических. Юбилейных. Оба с чеканным крепким лобастым профилем Ильича. И пообещала, что когда-нибудь они будут стоить целое состояние. Я положил их в красивую металлическую коробочку из-под монпансье и принялся ждать. Это была моя самая первая инвестиция в свое светлое будущее. Шли годы, много чего изменилось в жизни: и в моей и всей страны,– но рубли так и оставались лежать на дне все той же коробки, куда я их положил еще ребенком. Они мне просто не понадобились. А знаете почему? Я вырос, а будущего не стало. Вместе со страной, в которой я родился. Но остался Ленин. Он все так же лежит в гранитной коробке как неразменный рубль, куда его положил Сталин. Главная ценность всего нашего государства. Инвестиция в светлое будущее всей моей страны, которого тоже не стало. Видимо, когда клали Ленина в коробку мавзолея, верили, что он вырастит в цене. И тоже ошиблись. А закопать жалко, слишком дорого стоила всем эта ошибка. Я вот тоже не могу эти два рубля выкинуть, жаба душит. Лучше оставлю детям, авось им повезет. Разбогатеют.

Достойный конец

Познакомившись, они сразу придумали друг другу шутливые прозвища. Ее он звал Малышом, она его папой Карлой.

Когда стали жить вместе, она превратилась в Пчелку, а он в Мишку. Поженившись, он стал Парнишей, а она Людоедкой. Появились дети и они даже не заметили, как сменили роскошных Парнишу с Людоедкой на банальные Отец и Мать. Здравствуй, Мать. Привет, Отец.

И так двадцать лет, пока неожиданно не обнаружили, что все его за глаза зовут Дедом, а ее Бой-бабой или, сокращенно, Бойбой. Так она для него Бойбой и осталась, словно ее всегда так звали.

А вот для нее эволюция его прозвища на банальном Деде не закончилась. Довольно скоро он стал Стариком, затем Старым Пнем, потом Маразматиком, Скотиной и, наконец, просто Животным.

Когда она его похоронила, то так и написала на его могильном камне: «Здесь лежит животное, погубившее всю мою жизнь».

Достойный конец изжившей себя любви.

Друг

У меня есть друг. Хотя нет, ни он, ни я так не считаем. Скажем так – знакомый. Хотя и это слишком сильно сказано. Скорее собеседник, но настолько неприятный, что я предпочитаю с ним не разговаривать. Видеть его не могу, настолько рожа его лица меня раздражает. Он законченный эгоист: говорит всегда и везде только о себе, словно других тем не существует. Он убежден, что гений. А я уверен, что гений – это я. Как минимум. А может и кто повыше. А он ничто, в сущности, так – отрыжка Бога. Поэтому мы всегда спорим, но молча. Он снисходительно молчит, когда меня видит, всем своим видом намекая на то, что я для него никто – сущий пук: срамное недоразумение. Можно сказать – ничтожество. Но и я за словом в карман не лезу и красноречиво так молчу в ответ, громко намекая, что тоже его не замечаю. Когда он мне звонит по телефону, я точно знаю, без лишних слов, что это именно он. На том конце трубки выразительно так молчат. И нет смысла суетиться и говорить «Алле, я Вас не слышу» или «Говорите». У него для меня нет подходящих слов, только презрительное молчание. Я отвечаю ему тем же. Так мы, бывает, молчим по часу или два, пока нас не разъединят. Но, вот что странно – я не могу долго без него, а он без меня: сразу перестает чего-то хватать. Становится нечем дышать, словно изнутри дыхание перехватывает. Поэтому раз в неделю мы встречаемся на нейтральной территории, берем бутылку водки на двоих и выпиваем ее молча. Как два старых друга, которым уже не нужны слова, чтобы говорить. А потом молча расходимся. Даже не пожимая рук, не глядя в глаза. Это все потому, что человеку позарез нужен кто-то, кого он может ненавидеть искренно и от всего сердца. Хотя бы раз в неделю, но чтобы по-настоящему, словно в последний раз. А для этого и нужен такой, как он. Настоящий. Друг.