Бульварное чтиво

Александр Казимиров

Бульварное чтиво

А. КАЗИМИРОВ

Б ульварное чтиво

ЕКАТЕРИНБУРГ

«ИЗДАТЕЛЬСКИЕ РЕШЕНИЯ»

_______________ 2010 ______________

УДК 82-3

ББК 84-4

К-14

Казимиров Александр

К-14 Бульварное чтиво: Повести и рассказы/Александр Казимиров

Издательство: Издательские решения, 2010 — 370 стр.

ISBN 978-5-0050-4632-1

Стою, курю, рисую дымом бессмысленные фразы. Из-за кустов выглядывает тощая дворняга. Поджав хвост, следит за мной слезящимися глазами. Кажется, она узнала во мне родственную душу и не знает, чем помочь. Горько усмехаюсь. Пошарив в кармане, достаю конфету и протягиваю ее на ладони. Дворняга шарахается, но потом смелеет, бочком крадется ко мне и кусает за руку! Сука! Конфета падает на асфальт, собака исчезает. Ошарашенный паскудством, смотрю, как на ботинки капает кровь. Кругом сволочизм, во всех слоях. Раньше это было явление, теперь — образ жизни!

УДК 82-3

ББК 84-4

В соответствии с Ф3 от 29.12. 2010 № 436-Ф3

ISBN 978-5-0050-4632-1 © Александр Казимиров, 2010

__________________ БУЛЬВАРНОЕ ЧТИВО _________________

Подари мне лунный камень

Над городом нависало декабрьское небо. Мутным пятном на нем расползлось потерявшее очертания солнце. Создавалось впечатление, что оно хотело сбежать и лишь ожидало подходящего момента. Все вымерло. Вытяжные трубы пускали жидкий дымок, и улица некоторое время оставалась безлюдной.

Наконец хлопнула входная дверь, выпустив на свободу облако пара. В его клубах просматривался силуэт женской фигуры, на ходу запахивающий пальто. То подгоняемая недовольным супругом домохозяйка рванула за хлебом. Забыв о гололеде, она поскользнулась. Восторженно завизжала навьюченная школьными ранцами детвора.

Незаметно день клонился к вечеру, сгущались сумерки. В домах вспыхивали окна. На улицах появился возвращающийся с работы народ. Лампадками зажигались фонари. Вокруг них мошкарой вились незаметные доселе снежинки. Днем их было не видно, или на них просто не обращали внимания. Вот и — ночь! Спрятались за тучками-невидимками звезды, прихватив с собой рогатого ухажера. Кстати, об ухажерах…

***

На первом этаже дома № 5, что по улице «Пионеров-героев», проживал некий дядя Лева. Дядей его назвать можно было с натяжкой, так как ему давно стукнуло восемьдесят с гаком. Но, судя по числу старух, навещавших его, он пребывал еще в самом соку. Старушки менялись часто, и так же часто между ними вспыхивали ссоры, доходящие до рукоприкладства. Вы когда-нибудь видели дерущихся старушек? Нет? О, вы много потеряли! Весьма занимательное представление! Битва начиналась со словесных перепалок. Добропорядочные с виду бабульки вдруг начинали обзывать друг друга репрезентами древнейшей профессии в простонародном варианте, прошмандовками и всякими другими мерзкими словами. Доведя себя до кондиции, они бросались врукопашную. Агрессии старух могли бы позавидовать обожравшиеся мухоморами викинги или хладнокровные самураи. Оренбургские платки сползали на разрумяненные морозом лица, трещали цигейковые воротники, в больных ногах просыпалась подвижность, и старушки демонстрировали приемы карате. Пинали, если честно, не слишком высоко и весьма неумело. После удара бабушки-ниндзя не могли удержаться на ногах, и борьба переходила в партер. За соревнованием из-за шторы следил главный приз — дядя Лева. Ему льстило повышенное внимание слабого пола. Нервно жуя папиросу, он крутил в пальцах спичечный коробок и недовольно покачивал головой. Кажется, что некоторые удары дерущихся расстраивали его: он бы врезал не так и врезал бы посильнее. Но что об этом говорить, дрался-то не он! Бабушки к тому времени глубоко дышали, зарывшись в сугроб. Как из лопнувших труб, из перекошенных ртов вырывался пар. Случайные прохожие помогали соперницам подняться, и те расходились по домам, на ходу посылая неизвестно кому проклятия: то ли дяде Леве, то ли конкурентке.

Выждав момент, в подъезд кошкой юркнула третья «куколка», следившая за битвой из-за угла. Сегодня ее день! Сейчас они попьют с Левой чаю, снимут бесполезные челюсти, дабы не загрызть друг друга в порыве страсти или не подавиться ими в момент поцелуев, и приступят к изощренным ласкам. О, Боги, знали бы вы, на что способны списанные со счетов пенсионеры! Никакая камасутра не может поспорить с эквилибристикой на ветхозаветном диване — скрипучем ложе с неоднократно подмоченной репутацией. Нет, диван великолепно справлялся с возложенной на него функцией. Он замечательно пружинил: остался еще порох в пороховницах; протяжно и эротично скрипел, добавляя соитию толику юношеской романтики. Репутацию ему подмачивало ночное недержание хозяина. Пометив территорию, дядя Лева сушил диван утюгом, отчего квартиру заполнял аромат печеных яблок. Старик распахивал форточку. Сквозняк выветривал компрометирующие хозяина запахи, но легкий душок всё же оставался. За долгие годы он впитался в обои и никак не хотел улетучиваться. Но это сущая ерунда! Квартиру вновь ждал фестиваль разврата!

Иногда случались накладки. При встрече с поклонницами у ловеласа отшибало память, и дверь оставалась не запертой. В самый пикантный момент в квартиру могла ворваться нежданная гостья. Дядя Лева категорически возражал против шведского

уклада, он придерживался традиционных взглядов, но на дальнейшее развитие событий повлиять не мог. Выяснение отношений происходило прямо в колыбели любви. Дядя Лева мог бы рыкнуть и погасить конфликт в зародыше, но он же не тэйсинтай! Дряхлый обольститель боялся, что ему повредят внешность. Так он и отсиживался на кухне, проклиная свою забывчивость. Обычно, изнуренная любовными играми бабка не оказывала достойного сопротивления. Поспешно натянув штопаные рейтузы, она накидывала на разгоряченное тело шубейку и выскакивала из квартиры: дряхлая калоша получила свою порцию счастья, и обида не особо терзала ее. Зато дяде Леве приходилось несладко! Мало того, что сил на второй заход не оставалось, приходилось выслушивать унизительные тирады о неверности и риске подцепить гонорею. Пристыженный лев слушал, потупив взгляд и накручивая на палец бакенбарды, присосавшиеся к лысому с пигментными пятнами черепу.

Кстати о бакенбардах! Бакенбарды являлись гордостью пережившего армию врагов и всех дружков витязя. Напрашивалось сравнение: витязя в тигровой шкуре, но, кроме черных сатиновых трусов, у дяди Левы ничего не было, даже приличного трикотажного костюма. Висели в шифоньере какие-то полинявшие рубашки и по многу лет нестиранные брюки… Однако вернемся к гордости! Каждое утро истерзанный любовными баталиями, но еще могучий лев внимательно рассматривал в зеркало бакенбарды а-ля Франц Иосиф, смачивал их специальным раствором и взбивал массажной расческой. Через час или полтора они обвисали, но ухаживать за ними постоянно старик ленился. Так до вечера и колосились желтоватые, под цвет лица, заросли волос от висков до складок вокруг массивного подбородка. Дополняли мужественный портрет густые брови и буйная растительность, торчащая из ушей и носа. Все это придавало престарелому донжуану брутальности или своеобразного шарма, к тому же дарило бурные фантазии львицам из его прайда. Ошметки некогда пышной гривы им снились ночами, проникали в самые сокровенные места и щекотали эрогенные зоны. Зачем и как они туда проникали, я не имею понятия, об этом надо спросить у хозяек чудных сновидений. Поговаривали, что одна бабуля из его гарема умирая во сне, шептала искусанными губами: «Левушка, Лева...» Проснувшиеся родственники пытались привести ее в чувство, но тщетно. Бедняжка покинула грешный мир, утонув в омуте эротических грез.

Дядя Лева вел богемный образ жизни в прямом значении этого слова. В его квартире господствовал бардак; в самых неподходящих местах можно было обнаружить самые неожиданные вещи. Однажды в холодильнике он нашел бюстгальтер с изрядно потертыми бретельками. Судя по размеру, хозяйка имела грудь больше, чем у Памелы Андерсон или Саманты Фокс. В хрустальной вазе, утратившей за многие годы блеск, прятались использованные презервативы. Дядя Лева очень боялся, что кто-нибудь из его старух «залетит». Дело в том, что в городе одна бабка родила в 65 лет нормального, без всяких отклонений ребенка. «А вдруг? — размышлял дядя Лева. — Начнут шантажировать, разговоры пойдут. На кой черт мне лишние проблемы?» Ваза стояла на журнальном столе в изголовье дивана, а дяде Леве не всегда хотелось бежать к мусорному ведру после испытанного наслаждения. Презервативы бросались в хрустальное великолепие, да так и оставались в нём на неопределенное время. А уж сколько по некогда сверкающим стенкам было размазано наследников — одному Богу известно.

Кроме скрипучего, с побитой на углах обшивкой, дивана у дяди Левы имелся проигрыватель и запиленная пластинка. С ней были связаны какие-то воспоминания, которые он не мог вспомнить. Оставаясь один, он ставил ее и прибавлял звук. «Отыщи мне лунный камень, талисман моей любви…» — клянчил проигрыватель; дядя Лева сидел с закрытыми глазами, интерес к внешнему миру и даже к обожаемым старухам отходили на второй план: по забитым холестериновыми бляшками извилинам разгуливали образы Джины Лоллобриджиты, Софии Лорен и почему-то Рудольфа Нуриева. Может быть, он хотел быть подвижным и стройным, как этот «летучий татарин», а может… даже страшно представить, что может скрываться под этим «а может». Также ему виделись пальмы, море и гигантская яхта с алыми парусами. Дяде Леве, вообще, много чего виделось. Кажется, у него проявлялись первые симптомы маразма. «Подари мне лунный камень…» — продолжал канючить динамик, но лунные камни дяде Леве были ни к чему, у него своих хватало. Они находились везде: в почках, в поджелудочной железе и даже, по мнению дяди Левы, в одном из полушарий мозга. Появился он там после микроинсульта, произошедшего несколько лет назад. Дядя Лева требовал сделать томограмму, желая выявить месторасположение камня. На все увещевания врачей, что в голове камней быть не может, он раздраженно отмахивался, считая медиков «сачками», мечтавшими сократить годы его бесценной жизни.

Ближе к новогодним торжествам настроение дяди Левы испортилось окончательно, и на то имелись веские основания: члены его кружка или, вернее, кружки его члена мечтали отметить торжество в обществе своего кумира. Он даже подумывал уехать из города или снять номер в гостинице. Сами прикиньте: сколько ему пришлось бы выслушать гадостей! Ведь дядя Лева, как приличный человек, всем своим пассиям клялся в любви. Он допускал, что «снегурочки» первое время вели бы себя в рамках приличия, не буянили, не кидали косых взглядов, а мирно сидели у ёлочки и вязали ему носки. Но ведь это не могло продолжаться бесконечно! Много ли надо змеям, чтобы выпустить жало? Граммов сто или двести?! О-о-о!!! В таком окружении рехнется самый крепкий мыслитель, не то что человек с булыжником в мозгах.

В общем, дядя Лева решил исчезнуть! Никого не предупредив, он тридцатого числа вышел из подъезда. Часы показывали около восьми утра, и встреча с кем-либо из поклонниц представлялась маловероятной. Небо над городом начинало светлеть, но уличные фонари еще не погасли. В их мутном свете снег выглядел неестественно голубым. Глубоко вздохнув, дядя Лева сошел с порога на запорошенный тротуар под окна дома. «Тепло нынче, однако!» — подумал он и задрал голову, будто пытался рассмотреть, откуда исходит тепло. Он так и замер с открытым ртом. Надо сказать, дядя Лева никогда без работы не сидел: каждое утро, набросив на плечи вельветовую курточку, он долбил ломом тротуары около дома, отчищая их от наледи. Дури у него на это занятие хватало, а вот свисающие могучие ледяные глыбы сбить не мог — не дотягивался до крыши. Метать же пудовую «стрелу» дворнику-купидону не хватало мощи. Ну, бросил бы он свою железяку… она возьми, да не долети! Вместо сосульки разбила бы чье-нибудь окно, или того хуже — нежную душу хозяйки пострадавшей квартиры. Ублажай её потом. Хотя на деле

дядю Леву подкармливали бабки: без собственноручно приготовленных гостинцев никто к нему в постель не прыгал. В общем, так и висели на шиферных козырьках сталактиты из замерзшей воды.

Огромная ледяная глыба сорвалась с карниза и рухнула вниз. Подобно киллеру она безупречно справилась с возложенной на неё задачей.

***

В новогоднюю ночь в квартире дяди Левы эротично потрескивали свечи. В их зыбком свете бывшие претендентки на руку и сердце выглядели каменными идолами с острова Пасхи. Гроб еще не привезли. Хозяин квартиры по-барски развалился перед гостями на табуретках, выстроенных в ряд, и упивался скорбной тишиной. Казалось, что деревянная сколопендра под ним вот-вот зашевелит многочисленными лапками и утащит покорителя нитроглицериновых сердец в квартал красных фонарей. Но она стояла на месте и не собиралась покидать общество застывших старух. В полумраке не было видно, кто поставил пластинку. Ровно в полночь заиграла музыка. Радиола как никогда душевно запела: «Отыщи мне лунный камень, талисман моей любви…» Это был своего рода свадебный марш: дядя Лева раз и навсегда обвенчался со смертью, показав кукиш одураченным подружкам.

__________________ БУЛЬВАРНОЕ ЧТИВО _________________

Дорога дальняя

Завод пыжился, надрывно кашлял, задыхался от загоняемого в трубопровод газа. Газ усиленно сопротивлялся; все вокруг свистело, пыхтело и норовило взорваться. Наша бригада тянула лямку в компрессорном цехе: производила техосмотры, капитальный и текущий ремонт раскаленных, замасленных компрессоров. Любая железяка, из груды которых состояло механическое чудовище, весила от пуда до нескольких тонн. Нормальные люди в бригаду не устраивались, обычно приходили по направлению из милиции недавно освободившиеся зэки. Были, конечно, и несудимые, но в меньшинстве. Бригада жила по понятиям. На заводе, за наглость в столовой, где мы не считались с очередью, в душевой, где все мыло уходило на нас, и в курилке, где урки затыкали рот любому, нас именовали «дурбригадой». Коллектив постоянно обновлялся: одних заново сажали, других заново присылало ГОВД. Грязные как черти мы до седьмого пота затягивали гайки, меняли поршни и цилиндры на допотопных машинах. Те капризничали и регулярно выходили из строя. Филонить было некогда. К концу рабочего дня сил хватало, чтобы смыть мазут с сажей и на бригадном ПАЗике свалить с проклятого богом места.

Каждый из нас мечтал о командировке. На то имелись веские основания. Во-первых, хорошо платили, во-вторых, хотелось отдохнуть от семейной жизни и побухать без домашних скандалов. Командировки выпадали редко, и за счастье погорбатиться в соседнем регионе шла конкурентная борьба. В конце ноября на планерке Пётр Яковлевич, наш начальник, долго молчал, тер лоб, и не мог собраться с мыслями. Наконец он сгреб их в кучу и сделал колоссальное заявление:

— Мужики, нас переводят на вахтовый метод. Разобьемся на две группы и будем попеременно мотаться на север, строить Губкинский газоперерабатывающий завод. Вернее, устанавливать и запускать турбинные газокомпрессоры. Тот, кто не хочет, может написать заявление и перевестись к заводским слесарям.

Забыл сказать, что наша шарага находилась в Башкирии и ежегодно заключала трудовой договор с заводом, где мы рвали жилы. И вот свершилось чудо: контора достигла соглашения с Западной Сибирью! Минуту стояла тишина, после чего все оживились и принялись строить планы на будущее. Несколько человек отсеялось, но основной коллектив приготовился штурмовать медвежьи углы. Вопросы с новым трудоустройством утрясли махом.

— Ребята, есть одна просьба, — выдавил Петр Яковлевич. — Обязательно возьмите картошку, сало, лук. Мало ли, что там и как. Приедем, обживемся и будем летать налегке.

Но лететь не пришлось. Первая «ходка» была на поезде. В указанное время я дотащился до вокзала и поразился своей наивности. Мешок картошки на плечах и здоровенный баул с продуктами, верблюжьим горбом приросший к спине, превратили меня во вьючное животное. В руке я держал чемодан со шмотками и необходимыми вещами. Вся бригада ехала туристами, с небольшими рюкзачками и спортивными сумками.

Дорога занимала трое суток и, чтобы скоротать время, Миша Вишняков предложил скинуться и выпить. Возражений не последовало. Сбросились по червонцу — и вагон потихонечку ожил! Вернее, ожили мы, а те, кто ехал рядом — взгрустнули. От природы губы Вишнякова были вытянуты вперед. Толстые и влажные, несколько заостренные, они напоминали утиный клюв. В поддатом состоянии губы вытянулись сильнее, будто хотели всех засосать. После третьего стакана Вишнякова неожиданно ранил Купидон, и тот стал добиваться свидания в тамбуре с девушкой из соседнего плацкарта. Сексуальной революции не случилось — Вишнякову не хватило галантности. Но он не успокоился, и скоро весь вагон с замиранием следил, как пьяный слесарь ищет единственную и неповторимую, которую полюбит сразу и при всех. Пока сердцеед добивался нежности и ласки, Петр Яковлевич рассказал нам историю шрама на руке. Шрам был внушительный. Изрядно подвыпившие мужики делали вид, что слушают.

— Заняли, короче, нас фашисты, а я шустрый был пацан, — негромко, но уверенно рассказывал начальник. — Навел мосты с партизанами, сообщал им дислокацию немецких войск в районе. Фашисты тоже не дураки были, вычислили меня. Не оставалось ничего, как бежать к своим на другой берег Днепра. Ночью привязал малолетнюю сестру к бревну, столкнул в воду и, держась за него одной рукой, поплыл. Фашисты прожекторами прощупывали Днепр, нас сразу обнаружили — и как давай бомбить! Шрам этот, ребята, от немецкого осколка.

Петр Яковлевич всплакнул — «сыворотка правды» вызвала передозировку чувств, но мы об этом не догадывались. Выпили за шрам, за успешную работу, а потом наш дружный коллектив решили высадить на первой же станции: соседи по вагону попались неуживчивые. Кому-то мешал громкий разговор, кого-то раздражал любвеобильный Вишняков, а кто-то презирал слесарей — есть такие сволочи в нашем обществе! Дело решила хрустящая купюра с ликом Ильича, торжественно врученная проводнику. Все-таки Ленин великий человек! Даже в нарисованном виде он способен разжечь пламя восстания или загасить его в считанные секунды. Наш вояж продолжился.

Утром ко мне подсел Коля Базаров.

— Вчера долго заснуть не мог, все прикидывал: сколько было лет Петру Яковлевичу, когда он форсировал Днепр. По моим подсчетам — около двух!

Мы договорились держать компрометирующие начальника сведения в тайне, дабы не подрывать его авторитет. С утра бригада снова квасила под монотонный стук колес, поезд мчался, закусив удила. За окном мелькали заснеженные поля с брошенной ржавой техникой, кособокие деревни и вереницы погостов. Дорога казалась муторной и бесконечной.

— А что у вас с рукой, Петр Яковлевич? — словно забыв вчерашнюю историю, поинтересовался Базаров.

— А что с рукой? — вопросом на вопрос ответил изрядно осоловевший начальник. — А-а-а, ты про шрам что ли?! Так я его заработал, когда ловил расхитителей колхозного зерна. Время после войны было голодное, каждый колосок на учете. В уборочную на дороге выставляли патруль, чтобы ни один колосок не ушел налево. Сижу, значит, я в засаде, вдруг вижу, мчится по дороге упряжка. А на телеге мешки с зерном! Выскочил я из кустов, «Стой — кричу, — жулье поганое!» — меня оглоблей и зацепило. Кровь так и брызнула, а я хвать коней под уздцы и держу. Старшие товарищи в это время мазурикам руки крутили. Наградили нас потом грамотами и часами именными.

У Петра Яковлевича подшофе фантазии рвались за горизонт воображения, и абсолютно пропадала память. Пропадала и плохо восстанавливалась. Случались реминисценции, но кратковременные и искаженные. Доведя себя до комфортного состояния, он выдавал новую версию происхождения шрама. Мы внимательно слушали, интересовались деталями, а потом, когда он отлучался по нужде, хохотали, обсуждая его вранье.

Экстремальное путешествие близилось к концу. Изнуренные пьянкой и плохо соображающие мы вывалились из вагона. Нас уже поджидал присланный заводоуправлением автобус до Муравленко. Жажда терзала настолько сильно, что я тайком лизал обледенелое стекло и прижимался к нему лбом. По дороге выяснилось, что жить мы будем не в самом Муравленко, а в поселке Сутурьма, вблизи от завода. Сутурьма встретила нас сугробами в человеческий рост, длинными бараками, по крышу утонувшими в снегу, и полным отсутствием жизни. Даже собак не было видно. Комендант поселка Фая, татарочка, плохо говорившая по-русски, оформила нас и проводила до сарая с окнами.

Вот это акварель! Такого убожества я не видел даже в лагере! Молочные гипсокартонные стены, не обклеенные обоями, производили удручающее впечатление. Двери комнат выглядели еще хуже. Когда мы шли по коридору, одна дверь приоткрылась. Из нее выглянуло обросшее, распухшее лицо в очках с разбитыми стеклами. «Геолог!» — подумал я. «Геолог» проводил нас печальным взглядом, дверь за ним со скрипом затворилась. Расстелив полученные у коменданта матрасы, мы стали обустраиваться. Геша Крестовников повесил над кроватью вязаную, надушенную кофточку. На вопросительные взгляды он ответил:

— Жена дала, чтобы не забывал о семье.

На тумбочку Геша поставил фотографию детей. Они улыбались и махали пухлыми ручками, будто хотели ободрить трудолюбивого папку: «Не дрейфь, мы с тобой!»

— Лучше бы сорочку ночную повесил. Тогда память о жене терзала бы тебя ежесекундно! — пошутил над коллегой Базаров.

Петр Яковлевич не обращал внимания на болтовню. Он задернул ярко-желтые шторы, оставленные предшественниками, и предался раздумьям. А затем предложил обмыть приезд. В сельпо послали меня и Вовку Жукова.