Гадание по реке
Полная версия:
Гадание по реке
Александр Владимирович Казанский
Гадание по реке
© Казанский А.В., 2025
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025
I
«Забвенье горько и для снов…»
Забвенье горько и для снов,Не переживших повторенья, —Душой не признанных пословСтраны взволнованного зренья.Но как же больно покидатьСтрану, приснившуюся Богу,Мне – без надежды угадатьЕго усмешку иль тревогу…1987«Ночь – сердце, стиснутое страстью……»
Ночь – сердце, стиснутое страстью…Взахлёб цветущая сирень…Все жизни, все цветы – во властиМеланхолических сирен…И небеса светлы, как вера,Мне дума вешняя сладка —Я, как гекзаметры Гомера,Читаю в небе облака.Но как прозрачно ни пари яДушой, свободной от оков, —Ей не доступна эйфорияВелеречивых облаков.Сирени чуть вздохнула ветка…И, мятным нежа холодком,Луны снотворная таблеткаПод Божьим тает языком.1988«Вот и тепло, слава Богу…»
Вот и тепло, слава Богу!Щурим от солнца глаза.Перелетает дорогуСмертная стрекоза.В небе белёсые полосы…Ласково кликнув: «Ба!» —Ветер берёзам волосыОтбрасывает со лба.Бабочка пеплом полётаВыпала вдруг наобум.Перекрестила зевотуВетхая музычка дум.И от невинных идущее,От голубиных высот —В сердце поёт равнодушие,Тоненько так поёт…Где-то на севере – замятиСнова качают права.В реанимации памятиДышит любовь едва.Что ж, мы ещё не пропали,Да и труды наши тож —Вот и стишок накропали,Словно накрапал дождь.11 сентября 1988«Облокотившись на решётку…»
Облокотившись на решётку,Принявши бесшабашный вид,Клён – как богач, влюбясь в кокотку —Безбожно золотом сорит.Его натаскивает ветерВ искусстве куртуазных фраз,И он, весь в мыслях о предмете,Нетерпеливо ждёт свой час.А осень в отдалённой чащеОпять свиданье проспала,Она в порядок надлежащийЕщё себя не привела.И спешно старая красоткаСрывает с реденьких пучковНеряшливые папильоткиСмешно торчащих облачков,Цепляет фижмы, лепит мушки,Из паутин кроит вуальИ кое-как вдевает в ушкиСлезинок дождевых хрусталь.Ланит чуть скрадывает бледностьПомадой утренней зари…И вот идёт – в очах победность —Ах, душка, – что ни говори!1988«В боговдохновенном сентябре…»
В боговдохновенном сентябре,Воплощённые эфемериды,Мы живём сквозь годы и обиды —Как инициалы на кореЯсеня, под ясною эгидойСонных листьев, вымытых в заре,Или как легенды кобзарей,Что вслепую повидали виды.Души опустелые внаёмМузыке бездомной отдаёмМы в те дни, чьи рдяные кануныБла́говестят синюю пургу,Небосвода шаткую дугуИ меж звёзд колеблемые струны.1989«Синеет лён небесных лон…»
Синеет лён небесных лон, туманен склон… но лёгкий клён весь льдистым светом прокалён, весь – словно тихий пир…Сентябрьский рай, не умирай, дрожи, играй, плещи за край, возду́хи благорастворяй и превращай в эфир!Как ломок свет! – как будто вет — ка – звонко-сух… Другим вослед лист оборвался… Пируэт — и падает на дёрн.Даль развернулась, как экран, — ты в эту утреннюю рань взгляд не порань о филигрань её мельчайших зёрн.1989Три триолета
1Мне бы век мотыльковый да к Богу любовь,Неделимую в крохе на крохи,Да подслушивать тайные вздохиТех, чей век мотыльковый – лишь к Богу любовь.Я б молился Ему: – Всеблагой, уготовьМне забвенье на девственном мохе!Мне бы век мотыльковый да к Богу любовь,Неделимую в крохе на крохи.2Грустит, истаивая, вея, нимфа Эхо,Таинственная, белая, былая.– Забвения доныне не пила я, —Грустит, истаивая, вея, нимфа Эхо…Всё о тебе, Нарцисс, очей утеха,Любовию несбыточной пылая,Грустит, истаивая, вея, нимфа Эхо,Таинственная, белая, былая.3Ты останешься притчею во соловьиных языцех,Я же рощею буду, где славить тебя соловьям.Есть последняя тайна, доступная бедным словам, —Ты останешься притчею во соловьиных языцех.Вечеровые росы ленивеют на медуницах,Над которыми нашим вовек не пьянеть головам…Ты останешься притчею во соловьиных языцех,Я же рощею буду, где славить тебя соловьям.1989«Ночь обмерла… Ты – чуть чужая…»
Н.
Ночь обмерла… Ты – чуть чужая.Душа – не талая свеча ль?Я вновь сонливо провожаюТвою рассветную печаль.Притихнув, в сумерки мы входим.«Снег наш насущный даждь нам днесь».И вдруг отчётливо находимСебя в серебряном не здесь.Нам что-то на ухо сказали,Нас кто-то за руку ведёт.Мы оробели в тронном залеЗимы, которая грядёт.И над тропой в фонарном круге,Застынув, как в лучах луны,Ветвей молитвенные дугиСусальным льдом застеклены.И словно матовая крупкаЖемчужин, брызнутых на стол,Они позванивают хрупко,Где нежный ветр задел о ствол.О, в Божьих снах всему есть место,Но вспомнится, быть может, лишьВот эта мглистая челеста,Инструментованная тишь.И если от тебя уйду я,То лишь затем, чтоб вновь в раюГлухом искать тебя вслепую,Ночную музыку мою.10 декабря 1990«Скупец, небесным серебром и золотом…»
Скупец, небесным серебром и золотомЯ дорожу в моём глухом углу.Я чую свет. Но страшно жить наколотымНа холода калёную иглу.И затевать полночные ристанияС нещадной памятью и трепетатьЕё мечей угрюмого блистания,Что жаждут душу кровью напитать.Томительное противостояние.Вся жизнь – на той, на вражьей стороне.Когда б я мог избегнуть воздаяния,Зарывшись в снежно-золотом руне!Не знаю, кем душа моя сосватана:Давно стихами – что её влекло? —Прозрачное небытие захватано,Как детскими ладошками стекло.Виясь, язвит свой хвост высокопарнаяСтрока… О, помоги мне, рифма парная,Прервать вотще бряцующую речь,Смиренной кровью истинно истечь.1991«Исподволь завладевает…»
Исподволь завладеваетСон полушарьями век…Вдруг о стекло задеваетЧаек скрежещущий снег.Мука их криков раскосыхВновь опадает окрест,И копошится в отбросахСонм сумасшедших невест.И, проклиная их бедность,Я потянулся к листу,В чью подвенечную бледностьЗлом этих строчек врасту…Зашевелился шершавоЗряшный, как добрый совет, —Мафусаил моложавый —Невыносимый рассвет.Сколько таким вот манеромЕй ещё длиться, душе, —Хрупкому грифелю в серомСточенном карандаше?1991«Облак синеву латает…»
Облак синеву латает,Мост через неё мостит…То ли старец дым глотает,Безучастен и мастит.Ветер листвие листает,Ластится, ликует, льстит,Шелестеет, шелестает,Шелестует, шелестит.Сонный ангел пролетает,Чьей-то жизнью володаетИ, баюкая, грустит.По иным мирам плутает,В душу звёзды заплетает,Снежно крыльями хрустит.1991«Уже и с клёнов взятки гладки…»
Уже и с клёнов взятки гладки.Октябрь пропал незнамо где.В его зияющей средеМне сладко, при моей повадке,Как в хвором теле лихорадке,Как рыбе в девственной воде.Плыву, пылаю, холодею,Мерещусь, тлею, трепещу,Сны забываю – молодею,А вспомню – под землёй сыщу,Но глуби их не возмущуИ сутью их не овладею…Да прийдет царствие зимы!Душа? а что ей остаётся?..Сдаётся мне, она сдаётсяНа милость холоду, внаймы —Сдаётся деве… Славно пьётсяДыханье, полное чумы.Да стихнет упоенье бояИ резвость праздного ума!Покоя – и ценой любою,Лишь бы не посох и сума!Но справится душа самаС собою и, само собою, —Узнав судьбины нрав крутой,Смиришься пред седой махиной.Той лихорадке горькой хинойБыть исцелённой, рыбе той —Быть извлечённой сетью длиннойНа брег песчаный и пустой.А после возлежать на блюде.По чьей причуде – кто поймёт?И надо бы любить вас, люди,Да, по несчастью, зуб неймёт.Всё по усам весёлый мёдТечёт – и сушь в хмельном сосуде.Плотней закутавшись в пальто,Писатель, выдохну: «морозы»,Читатель, жду уж рифмы «розы», —А выбрать сам не знаю что…Так и живу на свете – тоБезбожно пьяный, то тверёзый.Земля родная, исполатьТебе, безмолвной и безгневной!Я медлю в грусти каждодневной…Меня б за смертью посылать,Как за заморскою царевнойИвана-дурака, – но, глядь, —Сама, тиха и красовита,Она, как лист перед травой,Нежданно явится, повитаНевразумительной молвой, —И испарится синевойВо мне витающая «vita».Я ль был насущен, словно хлеб?Иронией ли закуржавелМой стих? Или от слёз заржавел?Иль – как на ветви, глух и слеп, —Он, мокрый снег, налип, нелеп,На вас, Наталья, Миша, Павел?1992«Забреди в этот парк, упреди закадычную муку…»
Забреди в этот парк, упреди закадычную муку.По ослизлым ступеням прошествуй сквозь волглую глушь.Задержи на холодных перилах бесплодную руку.Вот теперь ты один – и как будто не так неуклюж.Осыпается зряшное вишенье вызревших капель,Копошливо скользит между зябких лопаток листвы.Этот лаковый клён не в серебряно-матовом крапе ль?Ну а эта берёза не клонит ли выю, увы?..Только тополь чуть тёпел… Витийственный дуб непробуден,Будто труп Цицерона (судьба сократила до «цыц»).О, томительный юг! (Как словарь мой изысканно-скуден.)О, далёкая Ницца! (Я мысленно падаю ниц.)Возвращайся… Сердца, как твоё, слишком нежны и дряблы.Уплывай… Рано ль, поздно ль – отыщешь свои невода.На губах у безликого солнца улыбка прозябла,И в канаве запрядала радужной кровью вода…Дома. Клонит ко сну. Жаль, что нету вина в этом доме.Нищий взгляд в пустоту за окном безвозмездно вперил…Чёрт возьми! – и стираю платком с занемевшей ладониБурый след – неопрятную память железных перил.1992«Где времени коснеют мхи…»
Где времени коснеют мхиУ дуба на щелястой шкуреИ вековечна ложь лазури,Полуотмершая в стихи;Там, где для красного словца,Для ярого, для золотого,Не милуют отца родного,Да и небесного отца, —До наступления зимыСпеша, киша, шурша обильноИ хохоча, как горн плавильный,Ордою, в коей тьмы и тьмы, —Листвы рябая татарваНа Русь любовно ополчилась,И нам, которым жить случилось, —От смерти глаз не оторвать.1992«Приходит. Пальчиком по коже…»
Приходит. Пальчиком по кожеПроводит, пробуждая дрожь.И сладость в этой смертной дрожи,И отвращение, и ложь.Стирается любая метаВ такую ночь. Вот и гадай:То ли покойник я отпетый,То ли отпетый негодяй.Но знаю я… сегодня вторник…Так вот, в четверг, после дождя,Моих стихов прохладный сборник,В них смысл неявный находя,Прочтёт неведомая чтица…Иль птица?.. Не рука – крылоНа полусонные страницыНезабываемо легло.Дымком, слегка витиеватым,Исходит каждая строка…Стихи? – нет, рукотворный фатум…Крыло? – нет, всё-таки рука…И знаю: посвящённых девеИль другу (как он был неправ!),Их будет девяносто девять,До совершенства недобрав.1992«Гляжу на окна с думой блёклой…»
Гляжу на окна с думой блёклой.Приходит ночь в белёсой дымке,Наклеивая мне на стёклаСвои рентгеновские снимки.Я лгу. Я сны перевираю.Где ж ангел, с коим пополам быЯ разделил все муки рая,Лесть и отступничество ямба?Он здешний, не потусторонний,Живой, проклятый, верный, гиблый.Он на безлистой клёна кронеКачается и шепчет хрипло:– Пребудь у всех страстей в неволе,Шатайся без любви, без дела,И метра, словно ветра в поле,Ищи до смертного предела.1992«Нишкни! В реестрах тишины…»
Нишкни! В реестрах тишины,В её неслыханных анналах,Что шёпотом опушены…В кишащих душами подвалах —Шмыгни сторожкой мышью… БраЗажги, в норе своей ютяся.О, как нора твоя добра —Не меблирашки на Парнасе!1992Из цикла «Посвящения»
1
А. Дельвигу
Парнаса вечный лежебок,Блаженник, увалень аркадский,Слепой, нелепый голубок,Будь пестуном моим и цацкой.Будь пестуном моим и цацкой,Будь бледным гением моим,Мерцай, бряцай на лире братской,Брачуй небесное с земным.Брачуй небесное с земным,Склоняясь надо мной несмело,Тобою, дольний серафим,Заслушиваюсь онемело.Заслушиваюсь онемело,Бессильный воссоздать твоейНедоумелой филомелыКолоратурный эмпирей.О соловьиный эмпирей!Расстроит смерть ли наши планы —Молчком, бочком меж упырей —На Елисейские поляны.На Елисейские поляны,На сумеречные луга —Полувидны, полуслиянны,Как тающие облака…19922
…и что теперь прикажете?.. иль простоНачать – с другого сна, с другого Бога?..Но где же те – единственные – звёзды?И где же та – кремнистая – дорога?А голос тот лелейный?.. Тьфу, морока!И надо ж было представлять титана!Куда как слаще гибельного рокаРумяный хмель да лёгкая гитана.Свобода и покой… покой и воля…Пока в стихах, ещё не так уныло…Ведь даже не успел почуять боли,Теперь же только боль – вот это мило!И всё уже равно, и сам ты равенВсему, что, как ни странно, тяжелееВсего… но не срывает райских ставенВесёлый ветер, от тоски шалея…Судьба на вечность наложила ветоИ на пиру все отравила брашна.И нету ни ответа, ни привета.Да и не надо. Потому что страшно.И тёмный дуб, склонясь осиротело,Ночьми кромешными и пламенными днямиНебывшее поручиково телоНащупывает чуткими корнями.19923
Он спал, и Офелия снилась ему…
Г. ИвановВот и ты про Офелию, данникСтрогой музы, сошедшей на нет,Солью звёзд просолённый изгнанник,Болью звёзд уязвлённый поэт.Сердце ужасом стянуто туже,Свет смутился и оторопел…Вот и ты про Офелию ту же,Да не ту – колыбельно пропел.Что Офелия, нимфа, Гекуба?Звук пустой. Только мы влюбленыВ эти чистые мёртвые губы,В это льдистое пламя луны.Словно кто-то хранит нас, колебляНа зыбучем стекле бытия,Как цветы на измученном стебле.И не наша ли жизнь – лития?И опять чья-то тень у обрыва…Цепенеет, течёт, ворожитИ уносится время… И иваНад водою седою дрожит.19934
В. Смоленскому
Ты… Твой лепет пьяный, покаянный,Завораживающий, святой…Над душою мёртвой и стеклянной,Как стакан твой, верный и пустой;Ты, отмеченный рукой, что стёрлаТьмы существований, как огнём,Трепетное ангельское горлоСжёгший болью, страстью и вином;Ты, с любовью Божьей разлучённый, —Напряженьем холодевших жилО любви земной и обречённойПеснь неисцелимую сложил.И – прозрачное обретши тело —Из немыслимой она далиВсё ж, изнемогая, долетелаДо твоей потерянной земли, —Где теперь над нею я склоняюсь,Как над тайной, что во сне раскрыл,И рукою робкою касаюсьВздрагивающих усталых крыл.19965
А. Гингеру
Земной поклон тебе, солнцепоклонник бурный,От внука, любящего свет луны.Никто не встанет вновь на гулкие котурны,Тибетские не тронет валуны.Пусть воспалённая тобою эстафетаНе будет никому передана:Когда не песенка, а песня песней спета —Себе самой наследует она.Блуждай же на своих высотах беспощадных,Вращай весь мир вкруг золотой осиИ вечно мимо глаз увлаженных и жадныхСвой неутешный факел проноси.19996
В. Соколову
Того, кто смотрит звёздными очами,Кто обрекает нас гореть свечами,Лишь уповая на его зарю,Того, в кого я верю лишь ночами, —Душой моей ночной благодарю:За то, что ты заснул – как жил – под снегом,Сквозь камни непредсказанным побегомПробившийся – небес подземных луч;Что канул ты оцепенелым рекамАсфальтовым на дно – скрипичный ключ;За то, что голова твоя повинна,За то, что чистота твоя глубинна,За то, что у любви твоей земнойДва нежных имени, две половины,Слиянные мелодией одной[1];Что сам ты сном и снегом обернулся,Что мимолётом ты меня коснулсяИ за собой туда завеял след,Где ввек мне не бывать, – а ты вернулся —Навек домой, туда, где дома нет.1997Отрывок из русского поэтического синодика
Батюшков свой одуванчик-разумРаскачал, как вольный ветерок;Святочным Жуковский дышит мразом;Над Козловской лирой мреет рок.Ввысь порхнула Пушкина пушинка;Вяземский язвит – не извинить;Спит Загорский – странная личинка;Вьётся Веневитинова нить.Ленный Дельвиг эльфом никнет долу;Боратынский борется с судьбой;Здесь Языков зычный и весёлый —Там Давыдов выдан с головой.Кюхельбекер тучнословный – илиИлличевский лёгкий, как фантом;Всклянь бокал Подолинский долили;Тепляков затеплился потом.Прогремел громком Шкляревский юный;Издали Туманский поманил;Струнной муке обречён Трилунный;Крюков миру с миртой изменил.И среди лирических реликтов,На малейший начихав предлог, —Чудом невредимый БенедиктовРаспушил пунцовый хохолок.1993«По небу облако летело…»
Дочери
По небу облако летело,Оно летело и блестело…От тучи облаку влетелоЗа то, что шляется без дела.Без дела – без дождя, без грома.А туча, ковыляя хромо,Тащила за собой из домаГрозы великую истому.Зашла, немного повозилась,От боли ликом исказилась,Кому-то глухо погрозилась…Понапряглась – и разразилась!Пирог земли пыхтит в духовке.Неуловимо-злато-ловки,Сновали молнии-чертовки,Давно скучали по готовке!А их родные братцы-громыТрясли небесные хоромы,Древесные косили кроныИ наносили им уроны.Не по злобе́ – от упоеньяИз глоток рвущегося пенья,От ливневого закипанья,В котором так свежо купанье!Змеились молнии, плясали,Впиваясь, корочку кусали;Громам вольготно – дол, леса ли —Хитрили: молкли, воскресали!..Но дикие – отхлопотали,Великие – отлопотали,Светлея, капли лепетали,Миг – и улепетнули в дали.Закат окрасился багряно,А в воздухе запахло пряно,Тонко-медвяно, пьяно… Право,Такая дивная приправа,Что пар щекочет ноздри Богу.Дела все побоку, ей-богу!Надевши праздничную тогу,Он ждёт взволнованно и строго.На землю ангелов Он кличет,И вот они над ней курлычут,И величают, и величат…И вновь – к Отцу вернулся причет.Когда ж Ему для освященьяПодносят землю в восхищеньи, —Он от пленительного духаПрисутствие теряет Духа!29 августа 1993«Моё дыханье, не тумань…»
На стёкла вечности уже легло
Моё дыхание, моё тепло.
О.М.Моё дыханье, не туманьПрозрачных стёкол вечности бесстрастной —Ничья ей не потребна дань,И жалок лепет твой напрасный.Вином любви не напоюВот этих строчек нежную бескровность.Ряжу в слова судьбу мою,Зане судьба моя – условность.Храню души на тёмном днеЯ веру в тишь моих четверостиший…Но всё необходимей мнеБоль пониманья, что превышеИскусства облачных красот —Лишь гибель добровольная, что разомТе стёкла камнем разнесётИль звёздным разгрызёт алмазом.1994«Звёзды тенорят, тенорят…»
М.К.
Звёзды тенорят, тенорят.А земля блаженно басит.Звёзды вновь красотой изнурят.А земля росой оросит.Если утром вымолвлю «зря!»И утрачу веру в слова —Значит, золотая заряВыронила алое «а».Пусть любви я не обрету,Самой малости не добрав, —Воспою людей добротуНаравне с безлюдьем дубрав.Кто б я ни был, агнец иль волк,Коль не вышел (горе уму)Из меня какой-нибудь толк, —Лишних толков ждать ни к чему.Может быть, глаза распахну…(Годы, годы – струйкой песка.)Может быть, ещё отдохну,Как всегда хотелось… ПускайЗвёзды тенорят, тенорятИ земля блаженно басит:Подожди, уляжешься в рядС теми, кто уже не форсит.1994Вариация на тему 66 сонета В. Шекспира
Я так устал. Давно б вселился в склепЖильцом смиренным. Только б не глядетьНа этот мир, который столь нелеп,Что Богу не с руки о нём радеть.Здесь гордости кремень источен в пыль;Из мощи немощь выжимает сок;Кощунство служит вере, что костыль;Развратом с девства сорван поясок.Ложь смотрит прямо, искренность – хитро;Ум всюду остаётся в дураках;Зло благодушествует, мстит добро;Мерзавцев слава носит на руках.Но друга те же горести гнетут:Я не хочу быть Там, когда он – тут!1994«Он столь же строг, сколь и витиеват…»
Он столь же строг, сколь и витиеват,Равно блудлив и свят, умён и пылок,Он, словно вешний лист, теплом объят,Мерцает дрожью всех своих прожилок.Телесно-выпукла его строка —И Божьего на ней не стёрто знакаСкупым переложеньем МаршакаИ щедрым переводом Пастернака.Не раз внушал мне тёмный гений мой:Сей драгоценной формы нет дороже,Чтоб заповедно-дивной глубинойВместить всю боль любви моей. Но всё жеЛюбовь бесформенна, как тьма и свет.Прости-прощай, шекспировский сонет!1994Ода меланхолии (из Китса)
1О, жажду не топи в Летейских водах, Из волчьих ягод зелья не вкушай; Венком из лоз, сулящих вечный отдыхВ долине Прозерпины, не смущай Чела и чёток тисовых не трогай; Твоя Психея да не воплотится В порханьи траурного мотылька;Совиным воплям не внимай с тревогой — Среди теней мучение продлится, На прахе грусти вызреет тоска.2Когда же Меланхолия из лона Небесного, как облак, низлетитИ, все цветы оплакав поимённо, Холмы апрельской дымкой осенит —Грусти над розой, сердцем обмирая, Сочти устами лепестки в пионе, Следи волны за радужной игрой;Иль – гнев своей царицы умеряя — Сожми её лилейные ладони И тайну глаз нездешних приоткрой.3Лишь расцвела – добычей смерти станет; Уста, смеясь, уронят вдруг «прости!»И тот нектар, что пьёт она, обманет, Сгустившись ядом в трепетной груди…Так! Дивной Меланхолии лампады Во храме Наслажденья сокровенны — И осиян лишь тот её венцом,Кто острый привкус радости мгновенной Познав, предстанет, в чаяньи услады, Пред ликом Скорби – жертвенным жрецом.1988«Душою благодарной…»
Душою благодарной,Как веселящей браги,Испить той легендарной,Той заповедной влаги.Смешать под видом сходстваЗаконы сна и яви;На право первородстваПретендовать не вправе —Пред музой тонколикойСвершать любви обряды,Ни в чём равновеликойНе находя отрады.И вдруг понять однажды,Что даже маломальскойНе утоляет жаждыХрустальный ключ кастальский.1994«Я верю в тайную свободу…»
Я верю в тайную свободуИ в то, что смерть, соль всех ответов,На чистую выводит водуНас, безответственных поэтов.Ну а пока с судьбою вздорнойДружу, ей предан с потрохами, —Твержу кому-то всё упорней,Почти в слезах… почти стихами:Мол, оттого так сердце сжалось,Что вспомнило и полюбило.А на поверку оказалось…Смешно… Но так оно и было!1994«Ветреная Троица…»
Ветреная Троица.Вопрошаю: чемСердце успокоитсяНадолго, совсем? Облако лиловое Бисером сорит. Облако перловое Налегке парит.Я иду по золоту,От теней пятнист.К солнечному голодуПопривыкнул лист. Но волною, веющей Из небесных лон, От тоски коснеющей Тополь исцелён.Помавает длительноЖенственный колоссТяжестью пленительнойСохнущих волос. И блестит – в ударе ведь! — Светом восковым, Белый свет отдаривать Взялся каковым…Только снова строитсяВ небе туч гурьба.Голубая Троица,Как же ты слаба! До чего единственна, До чего нежна! Как – почти таинственно — Мне была нужна!1994«На берёзы и на клёны ты…»
Н.
На берёзы и на клёны тыПогляди, душой светла:Нежной стужею спелёнутыИх дремучие тела.Упадают лист за листиком,Мрут на скатертях дорог.Поневоле станешь мистиком.Я прозрел – и я продрог.Хорошо, что держишь под руку,Благо, что не до греховВзбалмошному ветру-отроку,Он ведь из чужих стихов.Даже время к нам по-своему,Кажется, благоволит.В мире сделать нас изгоями —Пальцем не пошевелит.Вот оно, людское счастьице,В рамках бледной синевы.Затихая, к сердцу ластитсяШёпот чахнущей листвы.Листья, листья-подзаборники!Завтра шумно будут местьНепроспавшиеся дворникиИх скоробленную жесть.Всё ещё смычки о скрипочкахГрезят, просят небылиц,А октябрь-цыган на цыпочках —Нам, своим цыплятам, – цыц!1994«Воздыхающие, пропащие…»
Воздыхающие, пропащие,Шелестящие всласть листы,На ветвях вольнодумно гостящие,Были перисты и густы.И сентябрьская, брачная, поздняя,Цвета матового стекла, —Над листвою, в листве и сквозь неё —Золотистая млечь текла.1994«Голубая холодная улица……»
Голубая холодная улица…Иронично-сутулый фонарьЕю так откровенно любуется,Словно одушевлённая тварь.Близоруким сиянием трогаетВетви, мысли, вот этот сугроб —Только в душу мне глянуть не пробует,Старый и привередливый сноб.Он прекрасней луны над Венецией,Заключив меня в свой окоём…И плевал он на реминисценциюВ этом стихотвореньи моём.1994«О, горние золушки, райские простолюдинки…»
О, горние золушки, райские простолюдинки,Кипящие в воздухе светлой, несметной толпой,Проворные белые мухи, сквозные снежинки,Душистые звёзды, летящие в сумрак слепой.Дурашливые, в поцелуях сгорают небрежныхТвоих, а иные задремлют на миг в гамаках —В легчайших ресницах, на их закруглениях нежных,И томно растают на веках, не тая в веках.Весёлая память, неверная память, сквозная…Да так ли всё было – так просто, так страшно любить! —Я скоро опять всё увижу воочью, узнаю,Чтоб после, быть может, уже навсегда позабыть.За мной это грустное право. Дню каждому злобаДовлеет своя. Да и кто пожалеет, спроси,Что гаснут лампады в фарфоровом храме сугроба,Что певчего снега давно не слыхать на Руси.1994
