Строптивая для наследника. Брак по расчету

Александр Карфаген

Строптивая для наследника. Брак по расчету

ГЛАВА 1. КАРЛА

Дождь в Бездне — это не просто вода с неба, а что-то густое, грязное и назойливое, словно сама местность пытается отмыться и у нее не получается. Он стекал по ржавым водостокам заброшенных складов, барабанил по жестяным крышам и превращал землю под ногами в холодную, скользкую кашу.

Я стояла под навесом полуразрушенного склада, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и курила. Дождевик ярко-желтого цвета — почти кислотного оттенка — был единственным пятном цвета в этом монохромном, серо-коричневом мире. Под ним — обычные черные джинсы, темная кофта с высоким воротом и тяжелые армейские ботинки, которые уже успели пропитаться грязью и холодом. Я обожала этот контраст. Пусть все видят меня за версту. Пусть знают, кто пришел. Карла Орсино не прячется.

— Статус, — тихо произнесла я, не меняя позы. Голос в наушнике был ровным, безэмоциональным, как голос навигатора.

— Ничего. Три камеры на подступах чистые. Секунду. — Послышался легкий щелчок клавиатуры. — Включилась четвертая, на восточном въезде. Машина. Серая фургон, один водитель. Но это не он. Слишком рано.

Вайолет. Моя тихая, невидимая тень. Она сидела сейчас где-то в теплой машине в двух кварталах отсюда, уткнувшись в три ноутбука одновременно, видя этот район лучше, чем я, смотрящая на него собственными глазами. С ней рядом должен был быть Лука, мой личный громоотвод и живой щит.

Я сделала глубокую затяжку, наблюдая, как дым смешивается с туманной дымкой дождя. От этого места — лабиринта старых промышленных зданий в Квинсе, который все звали Бездной — веяло безнадегой и забвением. Идеальное место для грязных дел. Нейтральная территория. Ни Моррисси, ни Орсино, ни даже подлые Чены не имели здесь официального контроля. Только крысы, бродяги и сделки, о которых лучше не знать.

Сегодняшняя сделка была именно из таких. Курьер, бывший солдат, ныне наемный мул, должен был передать флешку. На ней маршруты и графики поставок оружия, которые семья Чен пыталась провернуть в обход всех. Информация стоила целое состояние. И, что важнее, давала рычаг. Папочка хотел эту флешку, чтобы прижать старика Чена. Я хотела ее, потому что любая возможность наступить на хвост этим змеям доставляла мне почти физическое удовольствие.

Почти. Ничто уже не доставляло настоящего удовольствия. Только краткие вспышки, похожие на адреналиновые всполохи. Вроде той, что я чувствовала сейчас, в засаде. Ожидание. Предвкушение движения, жеста, выстрела.

— Он не должен опаздывать, — проворчала я себе под нос, снова глядя на часы. Капли дождя звонко били о капюшон моего дождевика.

— Нетерпение — признак слабости ума, — тут же отозвался в наушнике сухой, ровный голос Вайолет.

Я фыркнула.

— Цитируешь мне папу снова? Он, кстати, тоже вечно опаздывает на ужин.

— Я цитирую научно доказанный факт. И переключаюсь на пятую камеру. Западный перекресток. Движения нет. Лука просит передать, что он замерз и что следующий раз он берет точку наблюдения в помещении. Желательно с камином.

— Передай Луке, что если он будет ныть, я отправлю его греться на кухню к нашим поварам. Пусть тесто для канноли месит.

Из наушника донесся короткий, едва уловимый смех Вай, Лука что-то буркнул на заднем плане. Я представила его каменное, недовольное лицо и снова почувствовала тепло. Они были моими. Моей маленькой, странной семьей внутри большой, шумной и душной семьи Орсино.

Остальные «солдаты» — пятеро ребят — замерли в тени, каждый на своей позиции. Я их почти не видела, только смутные очертания. Они боялись меня. Не то чтобы я их била или унижала. Нет. Они боялись моей репутации. «Надломленная Карла». Та, что вернулась оттуда не такой, как ушла. Та, что носит яркие цвета поверх шрамов, о которых все шепчутся. Та, что смеется в самые неподходящие моменты и смотрит на тебя так, будто видит, как твое сердце бьется под грудной клеткой. Их страх был мне удобен, он держал дистанцию.

— Контакт, — голос Вайолет стал еще тише, еще сосредоточеннее. — Северный переулок. Черный седан. Номера грязные, но… да, это он. Один на водительском, один сзади. Останавливаются в ста метрах от точки сброса. Выходят. Водитель остается.

Мое тело напряглось само собой, как у животного, учуявшего добычу. Я отбросила окурок, и он с шипением угас в луже.

— Сколько с ним?

— Один. Крупный, военная выправка. Правая рука в кармане куртки, держит что-то. Идет к контейнеру номер семь. Именно туда, как и договаривались.

Я кивнула, хотя она меня не видела.

— Отлично. Все на местах. Ждем, пока возьмет накладную и положит на место флешку. Как только обмен совершен — берем его. Аккуратно. Мне нужен и он, и флешка. Папочке будет приятно побеседовать с живым свидетелем.

Я медленно вытащила из-под дождевика привычный «Глок» и сняла предохранитель. Звук был тихим, но в тишине, наполненной только шумом дождя, он казался оглушительным. Я сделала шаг из-под навеса, и холодный дождь сразу же принялся барабанить по моему капюшону. Ярко-желтый пластик зашуршал.

Впереди, в конце узкого прохода между двумя складами, стояли синие морские контейнеры, сложенные в хаотичном порядке. Контейнер номер семь был в середине, с открытой дверью, черной, как пасть. Я видела, как к нему приближается фигура в темной куртке. Он быстро огляделся и скрылся внутри.

— Он внутри, — прошептала Вай.

— Вижу.

Сердце застучало чуть быстрее от предвкушения. Еще несколько минут, и эта свинцовая флешка будет у меня в руках. Еще одна маленькая победа. Еще один гвоздь в гроб семейства Чен. Я мысленно уже представляла, как отдам ее отцу, как он кивнет, может быть, даже улыбнется, а Риккардо будет ворчать, что я слишком рисковала. Обычная семейная идиллия.

Из контейнера вышел курьер. Он засунул в карман накладную. Теперь он должен был оставить флешку. Он снова огляделся, его рука нервно дернулась к внутреннему карману…

И в этот момент мир взорвался.

С восточного въезда, откуда не должно было быть никого, на бешеной скорости вылетела черная внедорожница без номеров. Она проехала по луже, подняв веер грязной воды, и резко затормозила, перегородив узкий проход. Одновременно с другой стороны, со стороны западного перекрестка, появились еще две машины.

Это была не просто засада. Это была ловушка. Но не для него.

— Карла! — в наушнике крикнула Вайолет, и в ее голосе впервые за все эти годы прозвучала паника. — Это не Чены! Сигнатуры машин… это Моррисси!

Ледяная волна прокатилась у меня по спине, но не страха, а чистой, неразбавленной ярости. Моррисси. Эти высокомерные, ледяные ублюдки. Они выследили сделку и решили урвать добычу из-под самого моего носа.

Из внедорожников стали вываливаться люди в темной, дорогой, но практичной одежде. Все движения быстрые, слаженные, без лишнего шума. Ирландская дисциплина. В центре группы, выпрямившись во весь свой немалый рост, стоял он.

Ронан Моррисси.

Даже с этого расстояния и сквозь пелену дождя его было невозможно не узнать. Темные волосы, лицо с резкими, словно высеченными из гранита чертами. Он просто стоял, осматривая ситуацию, как шахматную доску. На нем был идеально сидящий темно-серый костюм, поверх которого было практичное черное пальто. Он выглядел так, будто собирался не на перестрелку в грязном квартале, а на деловую встречу в своем «Стекла». Его холодная, абсолютная уверенность бесила меня до дрожи.

Курьер, поняв, что попал в мясорубку, рванул назад, к контейнеру. Один из людей Моррисси поднял руку с пистолетом.

— Нет! — рявкнула я, выходя из тени. Мой голос, резкий и звонкий, прорезал шум дождя. — Он мой!

Все головы повернулись ко мне. Мой желтый дождевик, должно быть, светился в этом сером мире, как маяк. Я видела, как взгляд Ронана нашел меня. Его карие глаза встретились с моими. В них не было ни удивления, ни злости. Только холодная констатация факта: «А, Орсино. Карла. Препятствие».

— Забирайте груз, — ровным, низким голосом, который, тем не менее, донесся сквозь дождь, скомандовал он своим людям. Он даже не удостоил меня прямым ответом.

Яростная усмешка растянула мои губы.

— Эй, айсберг! — крикнула я, делая несколько шагов вперед. Мои люди вышли из укрытий, оружие наготове. Напряжение натянулось, как струна. — Ты что, не видишь, очередь здесь? Я первая!

Он наконец-то посмотрел на меня, по-настоящему. Его взгляд скользнул по моему лицу, по желтому дождевику, оценивающе, без тени эмоций.

— Уступи дорогу, Орсино. У тебя нет здесь сил, чтобы тягаться.

Он был прав. У него было больше людей, лучше позиция. Но отступать? После того как я прождала здесь час в этом проклятом дожде? После того как он смотрит на меня своим взглядом пустого места?

Курьер, воспользовавшись паузой, метнулся в сторону, пытаясь улизнуть между контейнерами. Все произошло за секунду. Один из солдат Моррисси выстрелил. Курьер вскрикнул и упал, хватаясь за ногу.

И я поняла, что проиграла. Они заберут и его, и флешку. И будут потом смотреть на нас с их блестящих небоскребов с холодным презрением.

Горячая, знакомая ярость поднялась во мне волной. Она смыла осторожность, расчет, даже долг. Она оставила только одно чистое, ясное желание: нанести ответный удар. Оставить след. Напомнить этому ледяному истукану, что Карла Орсино не пустое место.

Ледяная волна ярости, что накатила мгновением ранее, сменилась внезапной, почти зловещей тишиной внутри. Шум дождя отступил на второй план, превратившись в белый шум. Я чувствовала каждый вздох, каждое биение своего, на удивление спокоцнггг, сердца. Это был тот самый момент. Момент перелома. Момент, когда ты понимаешь, что проиграл сражение, но можешь выиграть… Клочок уважения?

Не может же он уйти совсем уж безнаказанно.

Мысль пронеслась, ясная и холодная, как лезвие. Я смотрела, как двое его людей уже тащили раненого курьера к внедорожнику. Еще один обыскивал контейнер, и я увидела, как в его руке мелькнул маленький металлический прямоугольник. Моя флешка.

Ронан стоял неподвижно, наблюдая за операцией. Дождь уже засеребрил темные волосы и плечи его пальто, но он, казалось, этого не замечал. Он был воплощением контроля. Каменная стена. Меня от этого тошнило.

— Карла, — шипящим, предостерегающим голосом проговорил в наушнике Лука. — Не надо. Сейчас не время.

Он знал. Он всегда знал, когда эта черная, колючая штука поднималась во мне, требуя выхода. Я проигнорировала его. Взгляд мой был прикован к Ронану. Айсберг. Идеальное прозвище. Холодный, огромный, большая часть скрыта под поверхностью, и о него разбиваются все.

Я медленно опустила пистолет. Пальцы разжались, но не до конца. Движение было демонстративным, театральным.

— Ладно, ладно, — сказала я громко, разводя свободной рукой в фальшиво-примирительном жесте. Голос звучал нарочито бодро, почти насмешливо. — Вижу, сегодня твой день, Моррисси. Возьми свою игрушку.

Я сделала шаг назад, потом еще один. Мои люди, уловив сигнал, тоже начали осторожно отступать в тени, к узкому проходу между складами, что вел к нашей отходной улице. Но я отходила последней, лицом к ним, к нему.

Я видела, как его люди немного расслабились. Плечи опустились, стволы пистолетов слегка отклонились вниз. Они купились. Купились на этот спектакль капитуляции. Почему бы и нет? Орсино горячие головы, но не идиоты. Лезут на рожон только когда пьяны или в ярости. А я сейчас выглядела… почти разумной.

Ронан не расслаблялся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, все еще висел на мне. Он не верил или верил, но считал, что я что-то задумала. И он был прав.

Я почти дошла до поворота, до той самой щели между кирпичными стенами, за которой ждала наша машина. Серый, невзрачный фургон. Еще два шага. Дождь хлестал теперь мне в лицо, смешиваясь с адреналином на губах, солоноватым привкусом поражения и предвкушения.

Слишком безрассудно. Мысль Луки эхом отозвалась в голове. Убить наследника Моррисси здесь, на нейтралке, в такой обстановке — это не война. Это самоубийство для семьи. Война тут же стала бы горячей, кровавой и беспощадной. Папочка никогда бы не простил, да и не хотела я его смерти. Не сейчас и не так.

Но я не могла уйти просто так. Он должен был запомнить. Запомнить, что Карла Орсино — это не просто «препятствие», которое можно отодвинуть взглядом. Что у нее есть зубы и она кусается, даже в отступлении.

Я сделала последний шаг к повороту, уже почти скрываясь за выступом стены. И тут я медленно развернулась, как будто просто бросаю последний взгляд на место своего провала.

Наше внимание встретилось. Его карие глаза, такие же темные и бездонные, как эта проклятая Бездна, нашли мои сквозь завесу дождя и тридцати метров грязного асфальта. В них все еще была только ледяная констатация.

Моя рука поднялась, глок был продолжением моей руки, холодным и уверенным. Я не целилась в голову. Не в сердце. Я выбрала плечо. Правое плечо, на котором лежала складка его безупречного пальто. Достаточно болезненно, достаточно унизительно. И достаточно для того, чтобы оставить след.

Пусть носит напоминание, — промелькнуло у меня в голове.

Я выстрелила.

Звук выстрела, глухой и влажный в сыром воздухе, казался не таким громким, как я ожидала. Но эффект был мгновенным.

Ронан дернулся, но не упал, он слишком хорошо владел своим телом. Но его корпус качнулся назад, левая рука инстинктивно дернулась к правому плечу. И на его лице… на его всегда бесстрастном, высеченном из гранита лице что-то дрогнуло. Ледяная маска дала трещину.

Это было не просто выражение боли. Это была вспышка чистой, неконтролируемой злости. Глаза, прежде такие пустые и расчетливые, вспыхнули темным, почти звериным огнем. Брови сдвинулись, губы плотно сжались, обнажив на секунду зубы. Это была ненависть. Не холодное презрение, а горячая, личная, животная ненависть. Он смотрел на меня не как на противника по бизнесу, а как на человека, который только что совершил нечто немыслимо дерзкое и личное. Кто посмел коснуться его.

Этот взгляд обжег меня сильнее, чем любой выстрел. На мгновение мне показалось, что дождь вокруг нас остановился, и весь мир сузился до этой щели между складами, до трех десятков метров, заполненных только этим взглядом. Я увидела в нем не машину, а человека. Опасного, раненого и по-настоящему разъяренного человека.

И это было… прекрасно.

Усмешка, на этот раз настоящая, дикая и безрадостная, растянула мои губы.

— Передавай привет папочке, айсберг! — крикнула я ему сквозь шум внезапно обрушившегося с новой силой ливня и начинающейся суматохи среди его людей.

Кто-то из его солдат вскрикнул, открыли ответный огонь. Пули со звоном ударили в кирпич над моей головой, отколов куски ржавой штукатурки. Но я уже была в движении. Резко развернувшись, я рванула в проход, сгибаясь в полуприседе.

— Поехали, поехали, ПОЕХАЛИ! — закричала я в микрофон, влетая в распахнутую боковую дверь фургона.

Лука, сидевший за рулем, даже не ждал команды. Дверь захлопнулась, едва моя нога оторвалась от земли, и фургон рванул с места, пробуксовывая в грязи. Сзади, в салоне, сидела Вайолет, бледная как полотно, но ее пальцы уже летали по клавиатуре, отклюкая камеры на нашем пути. Двое моих ребят, запыхавшиеся, молча перезаряжали обрезы.

Машина неслась по узким, извилистым улочкам Бездны, подпрыгивая на выбоинах. Я откинулась на сиденье, сбросила капюшон. Рука дрожала от дикого, бешеного выброса адреналина.

— Ты спятила! — рявкнул Лука, резко выворачивая руль и уходя от возможного преследования в лабиринде одинаковых улиц. — В него стрелять? Ты хоть понимаешь…

— Понимаю, — перебила я его, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо. — Понимаю прекрасно. И он теперь тоже понимает.

Я закрыла глаза, но под веками все еще стояло его лицо, то, каким оно стало на секунду: искаженное злобой, живое, человеческое. Я добилась своего. Я растопила кусочек льда. Пусть и пламенем ненависти.

— Вай, следи за эфиром. Что у них? — попросила я, не открывая глаз.

Вайолет, не отрываясь от экрана, монотонно отчиталась:

— Хаос. Вызвали их доктора. Преследовать не пытаются, укрепляют периметр. Лиам Моррисси уже в курсе. — Она сделала паузу. — Ронан жив. Но… он в ярости.

Последнюю фразу она произнесла с легким ударением, как будто это было самым невероятным фактом во всей этой истории. Не то, что мы украли флешку (мы не украли), не то, что была перестрелка (бывает). А то, что Ронан Моррисси проявил эмоцию.

— Отлично, — прошептала я, и снова та же безрадостная усмешка тронула мои губы. Потом открыла глаза и посмотрела на спину Луки. — Расслабься. Войны не будет. Он не дурак. Это было… личное сообщение.

— Сообщение, за которое можно головой ответить! — проворчал Лука, но напряжение в его плечах уже немного спало.

Я вытащила пистолет, извлекла магазин, передернула затвор, ловя рукой выброшенный патрон. Знакомые, успокаивающие механические движения. Запах пороха, масла и влажной ткани смешивался в ноздрях. Снаружи по-прежнему лил дождь, барабаня по крыше фургона, смывая с колес грязь Бездны.

Мы выезжали из Квинса, оставляя позади лабиринт унылых складов и серого неба. Впереди был Бруклин, наш Старый город, наш особняк с его показной, жаркой роскошью, где пахнет чесноком, дорогим табаком и старыми обидами. Где меня ждал отец, который будет в ярости от провала, и брат, который будет читать нотации о моей безрассудности.

Но я не могла выбросить из головы этот взгляд. Этот момент, когда лед раскололся. Это была маленькая, личная победа в проигранной битве. Я заставила его почувствовать и знала, что он этого мне никогда не простит, но мне было все равно, вернее, так даже лучше.

Пусть ненавидит. Ненависть — это уже что-то. Это уже связь, гораздо более интересная, чем холодное безразличие.

— Всем молчать о Ронане, — тихо, но четко сказала я, глядя в окно на мелькающие огни. — Особенно папе. Пусть думают, что просто разминулись с Моррисси. Стреляли в воздух. Понятно?

В салоне кивнули. Лука тяжело вздохнул, но не стал спорить. Вайолет лишь подняла бровь над экраном ноутбука, но промолчала.

Фургон, наконец, свернул с шумных, мокрых улиц Бруклина за знакомые чугунные ворота. Они скрипнули, открываясь, как всегда, медленно и неохотно, словно не желая впускать обратно тот хаос, который уехал из них несколько часов назад. Особняк Орсино предстал перед нами во всей своей показной, жаркой роскоши: массивное здание из темного кирпича и светлого камня, с колоннами у входа, слишком ярко горящими золотыми светильниками и вечно ухоженными, даже сейчас под дождем, розами у крыльца. Он не был похож на холодные стеклянные коробки Моррисси. Он был тяжелым, земным и громким. Как и мы сами.

Машина остановилась на гравийной площадке. Дождь уже стихал, превращаясь в моросящую изморось, но небо над особняком все еще было свинцовым, отражаясь в лужах, как в черных зеркалах.

Я не сразу вышла, сидела секунду, глядя на освещенные окна гостиной на первом этаже. Там, за тяжелыми бархатными шторами, уже ждали, я это чувствовала кожей. Тишина в машине была красноречивее любых слов, Лука выключил двигатель и обернулся.

— Пойти с тобой? — спросил он без особой надежды. Его карие глаза, обычно такие спокойные, сейчас выражали знакомую смесь усталости и беспокойства.

Я покачала головой, уже отстегивая ремень.

— Не стоит. Это будет семейная сцена, ты и так уже вдоволь наслушался сегодня. Иди грейся на кухне, заказывай себе что-нибудь горячее и Вай тоже. — Я кивнула в сторону девушки, которая уже сворачивала свои ноутбуки в бесшумный, компактный рюкзак.

— Я предпочту свою комнату, — без интонации ответила Вайолет, поправляя очки. — У меня есть данные для анализа и я хочу спать.

— Как знаешь. — Я толкнула дверь и вышла на холодный, влажный воздух.

Я сняла ярко-желтый дожвик прямо на крыльце, скинув его на руки молчаливому слуге, который появился как из ниоткуда. Под ним одежда была мятой, в грязи у колен и на ботинках. Я не стала ничего поправлять.

Широкие дубовые двери распахнулись, впуская меня в тепло и запах дома: воск для мебели, старое дерево, ладан (мама любила его, и отец продолжал жечь после ее смерти), и едва уловимый, вечный аромат кофе и чего-то жарящегося с чесноком с кухни. Роскошь здесь была не в холодном минимализме, а в барокко из темного дерева, тяжелых картин в золоченых рамах, витражей в светильниках, ярких византийских ковров на полу. Здесь все кричало о богатстве, о корнях, о семье. И сейчас это пространство кричало о напряжении.

Я прошла по мраморному холлу, мои мокрые ботинки оставляли темные следы на блестящем полу. Из гостиной доносились приглушенные голоса. Сдержанный, густой рокот отца и более высокий, отрывистый тон Риккардо. Они точно знали.

Падре О’Мэлли. Конечно. Старый хитрый лис с дурным глазом и слишком длинным языком. Он видел все, слышал все на своей «нейтральной» территории. И, видимо, получив звонок от Лиама Моррисси с ледяными, вежливыми претензиями, счел своим долгом предупредить Винченцо Орсино. Чтобы «не допустить эскалации». Чтоб его.

Я не переживала, скорее испытывала раздраженную усталость. Предвкушение. Сейчас начнется. Снова. Танец, в котором я уже знала все па. Мой выход, их упреки, мои саркастичные ответы, их вспышка гнева, мои холодные контраргументы, и в конце гнетущее, недовольное затишье. Очередной день в жизни семьи Орсино.

Я толкнула высокую двустворчатую дверь в гостиную.

Отец сидел в своем массивном кожаном кресле у камина, где потрескивали поленья. Он не смотрел на огонь, он смотрел прямо на дверь, ожидая меня. Винченцо Орсино, даже в шестьдесят с лишним, был впечатляющим мужчиной: крупный, с седыми висками в густых черных волосах, с лицом, на котором годы и гнев вырезали глубокие борозды. Сейчас это лицо было темным, как грозовая туча. Он был одет в темный костюм, но галстук ослаблен, что говорило о том, что он уже какое-то время сидит здесь, накручивая себя.

Риккардо стоял у мокрого окна, спиной к комнате, но по напряженным плечам в идеально сидящем пиджаке было видно, что он лишь делал вид, что созерцает сад. Он обернулся, когда я вошла. Его лицо, похожее на отцовское, но более утонченное, выражало откровенное раздражение и… да, разочарование. Всегда разочарование.

— Ну вот и наша героиня, — произнес он первым, и его голос прозвучал резко, как щелчок хлыста. — Целая и невредимая. К счастью для всех нас.

Я проигнорировала его, направившись к мини-бару, встроенному в темную дубовую панель. Мне нужно было что-то крепкое.

— Папа, — кивнула я в сторону отца, наливая себе два пальца виски в тяжелый хрустальный бокал. — Рикки. Не скучали?

— Карла, — голос отца прозвучал низко, сдержанно, но в этой сдержанности была такая сила, что даже я на секунду замерла с бокалом в руке. — Подойди и сядь.

Это не было просьбой. Я медленно повернулась, сделала глоток. Жидкость обожгла горло, разливаясь внутри смутным теплом. Я не села, я облокотилась о край бара, демонстративно приняв непринужденную позу. Щит сарказма и показного безразличия был уже на месте.

— Я слушаю.

— Тебе есть что рассказать нам? — спросил отец, его пальцы сжимали подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

Я пожала плечами.

— Провал. Моррисси были там первыми. У них было больше людей, лучшая позиция. Курьера забрали, флешку тоже. Я решила не устраивать бойню, которая ни к чему бы не привела, кроме лишних трупов. Мы отступили. — Все это я выдала ровным, почти деловым тоном.

Риккардо фыркнул.

— О, как разумно! Как стратегически грамотно! Жаль, что у отца Моррисси другая версия событий!

Я подняла на него взгляд, прищурившись.

— А какая у него версия, братец?

— Я получил звонок от Падре О’Мэлли! — громыхнул наконец Винченцо, ударив ладонью по подлокотнику. Он поднялся с кресла, и его фигура вдруг заполнила собой все пространство у камина. — Полчаса назад! Мой «дорогой старый друг» Лиам! Он, оказывается, очень «обеспокоен инцидентом»! Говорит, его сын, его наследник, чуть не погиб сегодня из-за «безрассудной выходки» моей дочери!

Он говорил, подражая ледяной, вежливой интонации Лиама, и это звучало карикатурно и страшно одновременно. Его собственный голос набирал силу, темперамент, ту самую жарку энергию Орсино, которую мы все в себе носили.

— Он стрелял в твоего отца? Нет! Он стрелял в твоего брата? Нет! Ты выстрелила в Ронана Моррисси! В ПЛЕЧО! Как последний бандит с перекрестка! Что, Карла? Что у тебя в голове? Солома? Или ты настолько ненавидишь эту семью, что хочешь развязать войну, в которой мы все сгорим?