Бог есть любовь (Исповедь свидетеля)

– Создатель, Бог, Отец… называй, как хочешь. Он был первым, и он хотел совершенства. Но совершенство не терпит свободы. А свобода – вот она.

Она коснулась своей груди, легко, почти невесомо, будто отмечала там не сердце, а саму сущность своего рождения.

– Я была создана не из покоя, как вторая женщина, – прошептала она. – Я была создана из огня выбора. И это оказалось слишком. Для него. Для всех.

Андрей чувствовал, как слова отпечатываются в сознании, будто их врезает в память невидимая рука. Лилит не просто говорила – она вкладывала смысл в него.

Голос в его голове молчал, но Андрей ощущал, что он напряжённо слушает. Присутствует. Ждёт.

Лилит наклонила голову:

– Ты не должен был увидеть Левиафанов так рано. Но раз тебе показали – значит, ты тот, кто должен знать. И помнить.

Она подошла ближе. Её взгляд стал мягче, но от этого – опаснее.

– Память – самое ценное, что есть у мира. Даже Бог не в силах удержать всё. Ему нужен тот, кто будет хранить то, что не должно исчезнуть.

Андрей отступил.

– Зачем мне всё это? – спросил он. – Я не хочу писать. Не хочу видеть это.

Лилит подошла ещё ближе, так, что её дыхание коснулось его кожи.

– Потому что ты уже начал. И потому что кто-то выбрал тебя.

Голос в голове прошептал, едва слышно:

«Пиши…»

Но Лилит услышала. Она слегка улыбнулась – знала, кто это говорит, но не назвала его.

– Он ждёт, когда ты поймёшь, – тихо сказала она. – Но не торопись. Всё откроется в своё время.

Она растворилась, как дым, будто бы её и не было.

Андрей остался один – среди пустыни, сада и тишины, которая давила сильнее, чем любой голос.

И он понял: то, что он видит – не история создания мира.

Это история ошибок.

И той, что будет исправлена им.

Глава четвёртая

Андрей ушёл из дома до восхода, пока город ещё лежал в мутной предутренней тишине. Он шёл быстро, не разбирая пути. Хотел только одного – вырваться из круга снов, которые навязывали ему чужую волю. Он устал просыпаться с дрожью в руках и с навязчивым желанием писать то, чего никогда не видел.

Но чем дальше он уходил, тем сильнее чувствовал: от этого не убежишь.

Улица была пустой. Влажный воздух пах пылью, холодом и чем-то ещё – каким-то тонким, чужим присутствием. Андрей остановился, пытаясь понять, что не так, и увидел: утро светится слишком ярко. Свет не падал сверху – он двигался. Тёк. Сгущался в одну точку, будто воронка света собирала в себя всё пространство.

И там, в центре сияния, стояла фигура.

Она была так далека, что должна была быть едва видимой, но он видел её отчётливо – словно в грудь ему встроили другой взгляд, не человеческий. Фигура не имела черт. Просто очертание – белое, нестерпимое, живое.

Голос возник сразу, без предупреждения, без логики, без границ. Не в ушах – в нём.

– Ты уже увидел многое. Но теперь пора увидеть всё.

Андрей отшатнулся, но ноги пошли вперёд, как по невидимой дорожке. Он пытался остановиться – не получалось. Пальцы дрожали, сердце билось против его воли, а шаги тянулись один за другим, будто кто-то держал его за грудину и тянул вперёд.

– Оставьте… – губы почти не слушались.

Фигура разгоралась ярче.

– Истина ждёт тебя, – сказал голос. – У тебя нет пути назад.

Андрей успел сделать ещё два шага – и мир исчез.

Не провал, не темнота. Просто – выключился, как вырубленный свет.

Звуки пришли первыми. Неровные, глухие, будто слышимые через воду.

– Давление нестабильно…

– Он уходит…

– Фиксируйте…

– Глубокая кома.

Он хотел сказать, что слышит. Что он здесь. Что он жив. Но тело стало чужой оболочкой. Оно лежало, но больше не принадлежало ему. В какой-то миг он почувствовал прикосновение к груди – холодное, медицинское – и именно этот момент вытолкнул его наружу, будто сознание выдавили из плоти.

Мир разорвался снова.

Он стоял в белом пространстве, без горизонтов и направлений. Оно было похоже на утренний туман, подкрашенный золотом, но ни одно человеческое слово не подходило к нему полностью. Оно не было ни пустотой, ни местом – оно просто было.

И в этом белом – тень.

Светлая. Прозрачная. Будто сплетённая из первых минут рассвета. Контур человека, но не человек.

– Ты здесь, – произнесла она, и голос был ровным, почти ласковым, без попытки убеждать или успокаивать. Голос, который говорил так, как говорят факты.