Влезет только стол

— Мам, я спросила, кто это по имени. У нас деваться некуда от мебели, завтра с девяти и до ночи лихорадка. Тебе звонят, ни здрасте, ни до свидания, и ты уже кому-то что-то должна. Какая ещё Золушка?

— В сказке их сколько? — спросила Таня со своим пирожком. — Дайте человеку из поезда понять.

Нина набрала полную грудь воздуха. Мать, уж совсем было набравшая такую же полную, вдруг выпрямилась и уступила дочери.

— У них любительская труппа, спектакль к зиме ставят. Я возила маму на репетицию. Кто из вас в последний раз видел, как она чем-то загорелась?

— Зачем ты отвечаешь за неё? — спросила Вера.

Нина замолчала. Веру с запозданием прошиб смех. Теперь и правда все сидели как паиньки. У матери пирожок был переломан пополам, на пальце лежала тонкая белая жилка капусты.

— Погодите. Я прожую сначала, — сказала мать. Дочери подождали. — Я взяла три костюма. У меня к вам будет просьба.

— Вот, — сказала Вера. — С этого бы надо было начинать.

Просьба оказалась сплошное наслаждение. Таня должна была вынуть из сумочки салфетку, Вера протянуть руку назад, Нина подержать очки. Лидия Андреевна высморкалась с необыкновенной для всех её семидесяти лет силой и только потом сообщила, что с горячей едой нос у неё всегда течёт и следовало бы дочерям уже это узнать.

Никто не спросил больше ничего до самой Гайвы. Припарковав машину, Вера осталась на водительском месте дописывать перевозчику. Из его сообщений следовало, что к воскресному вечеру надо точно сказать, что из мебели грузить. Ася прислала фотографию серванта у старой стены, снятую летом. На снимке в почти незаметной щели между стеклом и деревом торчала оранжевая бумажка.

«Это мой пропуск. Мы с бабушкой в санаторий играли. Сервант у нас был санаторием. Вот и всё. Я тебе, мам, не за полировкой десять лет уши грею».

Вера уже набрала «Да помню я», прежде чем сообразила, что ни о каком санатории она не помнит. Они забирали девочку от бабушки по воскресеньям, подкармливали её на ходу калачами и спрашивали: «Ну как ты там?» Девочка отвечала: «Хорошо». У них негласно считалось, что с малолетства Ася была молчалива.

«Я не знала, — набрала она наконец. — Приедешь — покажешь».

Она отправила сообщение и стала ждать подрядчика. Он отметил, что прочёл, написал «ждём», ушёл из сети. Мимо стекла, почти вровень с Вериной головой, мать понесла домой пустое яблочное ведро. Яблоки оставила в новой квартире.

Вера поднималась на пятый этаж одна. На третьем она остановилась перевести дух, услышала сверху смех. Мать и Нина успели куда быстрее. Между третьим и четвёртым постоянно звучало старенькое радио. Раньше Вера думала, что это соседский старик никуда не отлучается. Теперь за дверью говорили детские голоса. Негромкая музыка была просто удобна в коридоре, когда дети спали.

Наверху Таня, не раздевшись, сидела среди пустых курток и писала фломастером на распластанной коробке из-под велосипеда. На картоне красовалось «Хрупкое. Асфальтоукладчик». Вера присела рядом и нарисовала тремя движениями решётчатую ограду. Таня внутри пририсовала сиденье и рычаг. Получилось так похоже на Асину машинку, что Вера решила сделать фотографию и послать ей сразу же. Дочь была в сети, печатала ответ.

Из соседней комнаты донёсся голос матери:

— Татьян, ты где? Постой со мной минуту. Мне нужна Золушка примерно твоего роста.

Глава 3. На живую нитку

Таня пошла к матери с фломастером в зубах. У матери изо рта тоже торчал колпачок. Обе прыснули. Колпачок пролетел над столом и угодил в щель за складным метром. Мать не глядя вытащила из клубка длинную спицу, выудила колпачок и надела его на фломастер с нацарапанным на боку именем «Вера».

— Сейчас только стол освобожу, — сказала она.

Пока мать убирала метр, Таня сгребла в горсть пуговицы. Под ними открылась столешница с серым линолеумом в чёрную крупинку. Такой же стелили в трамваях и районной поликлинике. С краю, как раз там, куда они с сёстрами когда-то доставали лбами, лежала белая полукруглая заплата. Таня помнила её языком. Мать разговаривала с клиенткой, а Таня могла сколько угодно лизать эту рыбью чешуйку. Главное, чтоб никто не донёс.

Ящик остался выдвинут. В детстве Таня то и дело натыкалась на него лбом, потом плечом, а как доросла до края столешницы, научилась задвигать бедром. Сейчас машинально толкнула его. Изнутри отозвалось бряканье.

— Из кого Золушку шьёте? — спросила она.

Мать расстелила на столе ткань. Такую обычно покупали для постельного белья. От сгибов шли узкие грязноватые полосы. Когда мать расправила ткань до конца, Таня увидела широкую юбку из бязи и поверх неё моток узкой тесьмы.

— Лена у нас её играет. Сама знаешь, как у меня с именами. Теперь я их по ролям в телефоне записываю. Так мне и звонят. На прошлой неделе звоню фее, а мне ребёнок в трубку: «Перезвони, бабушка укорачивает носы». У них там на дне рождения палочка волшебная. В одну сторону махнёшь — нос растёт. В другую — укорачивается.

— Это у кого внучка?

— У феи. Мои трое — Золушка, король и мачеха. Фея в готовом играет. Где у тебя талия, покажи.

Таня нащупала сквозь футболку талию. Ей всегда не хватало пары сантиметров, чтобы покупать в магазине брюки и носить их, не подшивая. А мать называла её и Нину одинаковыми по росту. У Нины совсем другие ноги, та даже сидела как взрослый человек, обеими ступнями на полу. У Тани, стоило ей глубоко сесть в кресло, носки начинали жить собственной жизнью.

— Ты сказала, у нас с ней рост одинаковый. А длина от талии до пола? У Нины, например…

— Так я о чём. Мне глянуть, что произойдёт с юбкой, когда ты рукой махнёшь. Для подола у меня Лена завтра будет.

Мать подала ей очки с жирным отпечатком на правом стекле. Таня протёрла стекло краем футболки, подышала и протёрла ещё раз. Она всю жизнь сердилась, когда кто-нибудь из сестёр так делал.

В дверях показалась Вера с длинной бумажной полоской. Оборотную сторону матрасной бирки занимал план новой квартиры. Там, где открывались двери, Вера пририсовала дуги.