Чистая сила. Часть I: В подкидного с домовым

Александр Иванченко

Чистая сила. Часть I: В подкидного с домовым

Глава I

Егорыч проснулся от того, что старые настенные часы засипели, застонали, готовясь пробить восемь часов утра. Он сел в кровати и посмотрел в окно. Ночной дождь смыл пыль с оконных стекол, и утреннее солнце уже вовсю светило сквозь листву росшей возле избы рябины. Егорыч попробовал потянуться – спина вроде бы не болела… Сегодня можно было наконец заняться по хозяйству, да и ремонт бани уже простаивал больше недели.

В этот деревенский дом Егорыч, живший раньше в Городе, перебрался весной. До этого дом принадлежал его давнему сослуживцу и старинному другу Роману Федотову, который унаследовал это жилье от родителей. Но Федотов сельскую жизнь не любил и предпочитал проводить отпуск в домах отдыха и на курортах, поэтому деревенская изба уже добрых полтора десятка лет пустовала. В свое время Егорыч с женой несколько раз, по предложению Романа, проводили там летний отпуск, отдыхая от городской суеты и в охотку занимаясь запущенным садом и огородом. Окружающий деревню лес исправно снабжал их грибами и ягодами по сезону, а меньше чем в получасе ходьбы имелось небольшое лесное озерцо, в темной торфяной воде которого неторопливо шевелили плавниками крупные караси. Там на коряжистом берегу Егорыч иногда встречал с удочкой утреннюю зорьку под постепенно усиливающийся щебет птиц просыпающегося леса.

Несмотря на свои шестьдесят с приличным хвостиком, Егорыч выглядел еще достаточно крепким мужчиной. Инженер-строитель по образованию, он успел отслужить двадцать два года в военно-строительных частях, строил казармы для солдат и жилые дома в воинских гарнизонах, школы и детские сады – что начальство прикажет. Дослужившись до подполковника, в середине бурных девяностых он ушел в запас по сокращению штатов, получив солидное выходное пособие и пенсию по выслуге лет. На гражданке Егорыч осел в том же областном центре, в Городе, где и служил последние годы, проработал еще почти два десятилетия в различных строительных компаниях, хорошо зарабатывал и в шестьдесят с чувством полностью исполненного долга добавил к военной довольно приличную гражданскую пенсию. Они с женой пару раз съездили отдохнуть к теплым морям и уже планировали строительство дачи, как внезапно у Лиды обнаружили быстро прогрессирующую опухоль, и менее чем через год Егорыч овдовел.

Дети к тому времени выросли, обзавелись собственными семьями и разъехались по миру. Сидеть в квартире, в которой они с женой провели столько счастливых лет, а теперь вдруг опустевшей, было невозможно. Егорыч пытался себя чем-нибудь занять и даже снова устроился в одну строительную фирму, но скоро понял, что постоянное общение с людьми с каждым днем его все больше раздражает, да и не может он каждый вечер возвращаться в эту квартиру. Однажды, сидя в гостях у Федотова, он так тому и сказал:

– Веришь, готов куда угодно уехать… Вот только найти бы куда, а там сдам квартиру в аренду – и на природу, к черту из этого Города.

– Ты же дачу хотел строить, – потягивая коньяк, напомнил ему Федотов.

– Так зачем она мне теперь нужна, одному-то? Для Лиды я бы еще постарался, а так я уже по горло сыт строительством, не мне тебе рассказывать, – Егорыч подлил себе в бокал. – Мне бы просто крышу над головой, где-нибудь поближе к лесу, к воде…

И вот тут Федотов сказал:

– Слушай, ведь вам с Лидой нравилась наша деревня, так?

– Да, славное местечко…

– А давай я тебе этот дом по дешевке уступлю!..

– Ты что, – удивился Егорыч, – это ж твой родовой, ты же рос там!

– Знаешь, я там сто лет уже не был и не собираюсь. Только налоги плачу… Родители в городе похоронены… А ты бы его в порядок привел – и живи себе! Я лучше к тебе в гости приезжать буду…

Так Егорыч стал владельцем участка со старым домом и баней в крошечной деревушке Мартыновке, с трех сторон окруженной лесом. Городскую квартиру он сдал в аренду молодой семье своего бывшего сотрудника. Первый же ознакомительный визит в новое жилище дал понять, что годы без надлежащего присмотра не пошли на пользу ни дому, ни другим постройкам на участке. Дом был обычным для тех мест пятистенком: с крыльца вела дверь в сени (которые местные называли «мостом»), из них человек попадал на довольно большую кухню, в которой половину пространства занимала массивная русская печь, а за кухней была собственно жилая комната с печью типа голландки, облицованной когда-то белой, а ныне пожелтевшей от времени кафельной плиткой. Старый, местами покрытый мхом и потрескавшийся шифер на крыше, как и остатки облупившейся краски на еще крепком, но почерневшем от времени срубе явно свидетельствовали о том, что последний раз домом капитально занимались лет сорок назад, если не раньше.

Вспомнив прозвучавшее в разговоре с Федотовым свое намерение никогда больше не заниматься строительством, новоиспеченный хозяин тяжело вздохнул и негромко выругался. «Конечно, одно дело провести тут две-три недели в отпуске, – думал он , – а вот для постоянного житья тут еще пахать не перепахать, чтобы в порядок привести…» Крутившаяся рядом с Егорычем такса Луша, заведенная им через полгода после того, как он овдовел, и никогда прежде не бывавшая в деревне, недоверчиво нюхала воздух и всем видом выражала полное согласие с негативной оценкой жилья хозяином.

– Ничего, Лукерья, – сказал тот, – глаза боятся, а руки делают. Подшаманим, обустроим – ты еще отсюда уезжать не захочешь…

Луша уселась и внимательно посмотрела на Егорыча. В ее карих глазах явственно читалось: «Как знаешь, хозяин, я всегда с тобой. Но как-то стремно здесь, неуютно…»

С учетом необходимости материалов для предстоящего приведения дома в порядок и особенностей лесных дорог, по которым эти материалы предполагалось везти, Егорыч продал свою немецкую легковушку и купил крепкий японский пикап. Недалеко от деревни, всего в пяти километрах, находился поселок городского типа Подлесное с парой-тройкой продовольственных магазинов и промтоварной базой, а рядом с поселком в помещении бывшего заводика по переработке торфа из местных болот работала лесопилка, в которой можно было разжиться тесом и доской для ремонта.

Переселившись в деревню в конце мая, за первые два летних месяца Егорыч многое успел привести в порядок. Он поправил забор вокруг участка, настелил новую доску на рассохшиеся щелястые полы в доме, заменил всю электропроводку, шифер на приподнятой на полтора метра крыше уступил место металлической черепице, а рассохшиеся и потрескавшиеся оконные рамы – хорошим стеклопакетам. Егорыч вычистил чердак, настелил там новый пол поверх старых досок и утеплил изнутри крышу. То, что мог сделать один, – делал сам. А некоторые вещи он и не доверил бы никому из непрофессиональных строителей, например, устройство канализации. Для работ же трудоемких, но не требовавших особых навыков (вычистить колодец, например, или выкопать яму под кольца септика), он нанимал помощников в поселке.

А самое главное – при помощи жившего в Подлесном старого печника Егорыч восстановил потрескавшиеся от времени печи, от которых теперь зависело, насколько комфортно будет ему зимовать в доме. А еще он провел воду в дом и в баню из колодца во дворе, чтобы не таскаться с ведром. В планах до наступления зимы оставалось устроить в доме туалет и кое-что усовершенствовать в бане, чтобы не чувствовать себя ущемленным в смысле привычных бытовых удобств.

Впрочем, быт был им и так уже почти полностью налажен. Он обзавелся новым холодильником и стиральной машиной. Стоявшую же на кухне старую газовую плиту он выбросил – центрального газоснабжения в деревне не было, а баллоны он не любил из соображений безопасности. Себе нехитрую еду он готовил на небольшой электроплитке на две конфорки, а за Лушиным сухим кормом раз в месяц ездил в областной центр, выполняя попутно мелкие заказы деревенских на товары и продукты, которых не было в поселковых магазинах. В деревне его помнили еще по временам, когда они с женой приезжали на отдых, относились к нему уважительно и, в свою очередь, были готовы помочь, чем могли.

Отхлебывая душистый, со смородиновым листом, крепкий чай, Егорыч вспоминал то, что случилось восемь дней назад. В тот полдень он полез на крышу отрегулировать прикрепленную утром под коньком тарелку спутниковой телевизионной антенны, и под ним вдруг подломилась перекладина старой приставной лестницы. Упал он неудачно: спиной ударился о стоящий у сарая верстак, а, отлетев от верстака, головой крепко приложился о бревенчатую стену дома. Что было потом, Егорыч не мог вспомнить, но очнулся он уже в доме, на своей кровати, с залепленным пластырем лбом. У обеденного стола звенела посудой соседка, баба Настя. Егорыч попытался подняться, но спину пронзила такая боль, что он аж задохнулся.

Баба Настя обернулась на скрип кровати.

– Ни-ни, милок, даже не думай, – она погрозила Егорычу пальцем. – Ты сейчас лежать должен. Голову рассадил – страсть просто! Хорошо волос нет, брить не пришлось, так заклеила.

Егорыч лежал с головой, приподнятой двумя подушками, и пытался осмыслить такую неожиданную выгоду от недавно появившихся залысин, а соседка поила его из фаянсового молочника с удобным носиком каким-то горьковатым отваром («Это, Егорыч, хорошая трава, она и боль снимет, и на сон потянет»)… Попутно баба Настя рассказывала ему, как зашла к нему во двор узнать, не поедет ли он в город, и увидела его на земле, привалившимся спиной к стене избы.

– Сидишь ты это, а голова висит, глаза закрыты, и кровь капает со лба. Я перепужалась, думала сперва – господи, неуж убился… А потом смотрю, ты руками по земле водишь, как встать хочешь. Ну, я сына с невесткой покричала, они тебя подняли и до кровати довели. А я уж голову-то перекисью промыла, таволгу приложила да пластырем заклеила.

Егорыч поймал себя на том, что голос соседки становится все глуше, как будто она постепенно удаляется от него, и опять отключился. Когда же он снова открыл глаза, за окном было уже темно, на полу рядом с кроватью горела настольная лампа, а на стуле сидел какой-то седобородый старик, смотрел на Егорыча и мерно кивал лысой головой. Увидев, что тот очнулся, старик молча встал со стула, поставил на него лампу с пола, уже знакомый молочник и вышел из комнаты.

Следующие несколько дней баба Настя заходила к Егорычу с утра проведать, поменять травяные компрессы на голове и спине и оставить еды. Первые два дня после падения Егорыч вставал только по нужде: голова сильно кружилась, подташнивало – видимо, сотрясение он все-таки заработал… На третий день он чувствовал себя уже лучше и даже доковылял до зеркала посмотреть, что со спиной. Багрово-синий кровоподтек на спине местами начал желтеть, спина еще ныла, но резкой боли уже не было. А еще через три дня рассечение на голове затянулось, головокружение прошло совсем, и Егорыч почувствовал себя вполне дееспособным.

– Ты очень-то не гарцуй, – посоветовала баба Настя, – не мальчик, чай, уже. Поберегись еще денек-другой.

– Спасибо тебе, баб Насть, – искренне поблагодарил Егорыч. Соседке было уже хорошо за восемьдесят, жила она в райцентре с семьей младшего из своих четверых сыновей, который на лето привозил ее в родной дом. В деревне бабу Настю уважали: она была самой старой из коренных деревенских и к тому же хорошо знала травы и снадобья из них. К ней часто обращались за советом и помощью, она никогда не отказывала полечить головную боль, дать травяной отвар или другое средство от ушибов и ссадин или расстройства живота. От нее же Егорыч и получил свое прозвище. По паспорту его звали Валентин Георгиевич. Но баба Настя, привыкшая по-деревенски называть пожилых мужиков по отчеству, еще в первый их с Лидой приезд в деревню сказала ему:

– Ты не серчай, я тебя Егорычем буду звать. Георгиевича мне не осилить – язык сломаю…

– А чего мне серчать, баб Насть, – улыбнулся Валентин Георгиевич, – святого Георгия вон тоже в народе Егорием называют…

Так он и стал в деревне Егорычем.

* * *

Глава II

Мартыновка была маленькой деревушкой. Ее два десятка домов были без особого порядка разбросаны по поляне, с трех сторон окруженной лесом. С четвертой стороны поляна постепенно спускалась к неширокой речушке Крякве, которая, тем не менее, по весне серьезно разливалась, превращая примыкающий к берегу край поляны в заливной луг. Появилась Мартыновка лет сто пятьдесят тому, когда на местных болотах началась добыча торфа и на работу потянулись мужики с неплодородной (кругом песок да супесь) и небогатой округи. Да и названием своим деревушка была обязана управляющему торфяным заводиком, построенным у ближайшего крупного села Подлесного, – остзейскому немцу Мартину Штубе, которого рабочие именовали Мартыном Ивановичем. Пока торф добывался вручную, в деревне было до полусотни домов, но затем появились машины, и постепенно остававшийся без работы народ начал деревню покидать. Опустевшие дома разбирались оставшимися жителями на постройку сараев и бань, а совсем старые шли на дрова. На закате советской власти в деревне оставались одни старики, да и те по большей части жили там только летом, присматривая за привезенными на каникулы внуками, а на зиму дети забирали их в поселок или в райцентр, а то и в другие города, куда разъехалась молодежь…

Однако летом практически все дома были заняты либо владельцами, либо городскими дачниками, арендовавшими их у хозяев. На три месяца деревня вновь оживала, днем наполнялась детским смехом, голосами перекрикивающихся соседей, грохотом молотков и воем циркулярных пил, сопровождающими неизбежные для ветшающего жилья ремонтные работы. К вечеру разноголосица стихала, и поляну расцвечивали неяркие пятна света, пробивающегося через разноцветье занавесок на окнах. Со стороны речки доносился крик какой-то ночной птицы, в разных концах деревни периодически перебрехивались привезенные дачниками из города собаки. Субботними вечерами от какого-нибудь из домов зачастую слышались веселые голоса и звон посуды, а иногда и дразнящий запах шашлыка, сопровождавшие вечерние семейные или дружеские посиделки. А на фоне звездного неба зубчатой стеной чернел в лунном свете почти окруживший деревню безмолвный лес.

Была середина сентября. Основная масса дачников уже разъехалась, в деревне оставалось всего-то с полдесятка стариков, да и те уже тоже готовились к отъезду: ждали только окончания грибного сезона, когда у молодых уже не будет стимула приезжать в деревню до следующего лета.

За бабой Настей приехал сын. Они с женой собирались уезжать на две недели по путевке на море, поэтому баба Настя должна была присмотреть в райцентре за внуками, один из которых учился на последнем курсе техникума (политехнического колледжа, как гордо именовался он теперь), а второй заканчивал школу. Как сказал отец семейства пришедшему проводить соседку Егорычу, «за ними-то чего смотреть: здоровые кони уже, сами о себе позаботятся; главная задача – не дать им с приятелями квартиру разнести…». Егорыч молча улыбнулся. Он прекрасно помнил себя в этом возрасте…

Вышла баба Настя. Она отдала сумку сыну, который понес ее в машину, а сама повернулась к Егорычу.

– Ну, что, сосед, до весны теперь… Земля просохнет – приеду, если доживу. Ты уж больше не падай, поберегись.

Она перекрестила Егорыча:

– Оставайся с Богом. Если что, я дедушке сказала, он присмотрит.

Машина с бабой Настей скрылась за соседними домами, а вскоре стих и шум мотора: въехали в лес, на дорогу, шедшую к поселку, а через поселок – к райцентру… Егорыч пошел к своему дому. Он шел и улыбался про себя: надо же, деду его поручила… Интересно, которому из них. Все имевшиеся в наличии деревенские старожилы были почти ровесниками бабе Насте, но значительно уступали ей в энергии и здравомыслии, так что на роль опекунов могли рассматриваться только в случае крайнего дефицита кадров… Почти всех их Егорыч уже хорошо знал: за прошедшие четыре месяца ему не раз приходилось возить безлошадных в отсутствие детей стариков в районную поликлинику.

Придя домой, Егорыч переоделся в рабочий комбинезон. Работенка сегодня предстояла нудная и чрезвычайно пыльная. Как и в большинстве деревенских домов, стены в комнате и на кухне были покрыты выцветшими от времени обоями, наклеенными на многолетние наслоения старых обоев и газет. Когда он днем раньше решил проверить, насколько трудно будет их обдирать, он проткнул толстый слой засиженной мухами бумаги ножом и сделал угловой разрез. Потянув за угол, Егорыч без особого труда оторвал полуметровый кусок. Однако размеры оголившегося в результате этого участка бревенчатой стены никак не оправдывали выброс целого фонтана белесой пыли, в которую за все эти годы превратился использовавшийся деревенскими с незапамятных времен самодельный мучной клейстер. Егорыч понял, что очистка стен от обоев покажется невинной шалостью по сравнению с последующей необходимой уборкой и отмывкой всего дома, мебели и домашней утвари от пыли. Он взглянул на нижний, самый первый слой оторванного куска. На пожелтевшей газетной бумаге виднелся напечатанный непривычным шрифтом заголовок «Труженики торфоразработок новыми успехами встречают 11 годовщину Великого Октября». 1928 год, подумал Егорыч. Немудрено, что клейстер так пересох. Он прикинул толщину оторванного куска: получалось, что в нем не меньше двенадцати слоев, каждый из которых в свое время был пропитан мучным клеем. Егорыч вздохнул и, посмотрев на закатное солнце за окном, решил, что утро вечера мудренее, а посему он займется грязной работой завтра.

Назавтра через пять с лишним часов кашля и проклятий в адрес изобретателя мучного клейстера потный, покрытый пылью Егорыч стоял посреди кухни. Перед дверью лежала здоровенная куча многослойных обрывков обоев, возвышавшаяся над полом на добрый метр. Все это добро надо было вынести, чтобы сжечь в банной печке. Перетаскав на тачке обрывки в баню и сложив их в старое проржавевшее корыто возле печки, Егорыч вернулся в дом и начал подметать пол. Затем он протер влажной тряпкой всю незатейливую мебель и сполоснул посуду и кухонную утварь. Наконец, он включил пылесос и тщательно прошелся по полам комнаты и кухни, после чего промыл полы шваброй.

Закончив с уборкой, Егорыч снял с себя пропыленный комбинезон и в одних трусах вышел во двор, где у угла дома под водосточной трубой стояла двухсотлитровая железная бочка, полная дождевой воды. Он взял ведро и с огромным наслаждением несколько раз окатил себя прохладной, чуть нагревшейся за день водой. Вернувшись домой, Егорыч тщательно вытерся большим махровым полотенцем с изображением улыбающегося дельфина и надписью Amazing Thailand, переоделся в сухое и, облачившись в спортивный костюм, начал готовить ужин. «Сегодня реально большое дело сделал, – подумал он, – не грех и рюмку выпить».

Егорыч пожарил яичницу с колбасой, выложил ее на тарелку и поставил на стол, не забыв обсыпать яичницу мелко нарезанным укропом. На столе уже стояли фаянсовая миска с порезанными помидорами, заправленными давленым чесноком и сметаной, и трехлитровая банка огурцов, выращенных бабой Настей и ею же замалосоленных. В рассоле среди небольших пупырчатых огурчиков лежали корешок хрена, вишневый и смородиновый лист, несколько зубков чеснока и пара стеблей укропа с зонтиками семян. Егорыч обожал малосольные огурцы и сам неплохо их готовил, но не мог, как ни старался, добиться такого гармоничного сочетания вкуса и аромата, как получалось у бабы Насти.

Он налил в фамильную, еще от деда оставшуюся серебряную стопку водки из запотевшей бутылки, подложил к яичнице помидоров с чесноком и открыл банку с огурцами. По кухне моментально поплыл такой аромат рассола, что у Егорыча защипало в носу, он сморщился и от всей души чихнул.

– Будь здоров!

– Спасибо, – автоматически ответил Егорыч, но тут же осекся и провел взглядом по кухне. У входной двери, привалясь плечом к косяку и засунув руки в карманы, стоял и изучающе смотрел на Егорыча незнакомый старик. Он был одет в старый мятый пиджак какого-то пыльного цвета и полосатые серые штаны, заправленные в подбитые кожей валенки. Под пиджаком на нем была застегнутая на все пуговицы застиранная рубашка, в которой угадывался изначально голубой цвет, а на морщинистой шее красовался завязанный невероятных размеров узлом ярко-зеленый платок. «Платок, – подумал Егорыч, – что за бред? Дед ковбойских фильмов пересмотрел, что ли? И когда, интересно, он зашел, что ни я, ни Лушка его не заметили?».

Он скосил глаза на собаку. Лушка сидела возле стола и тоже смотрела на незнакомца, но спокойно, как будто уже давно его знала. «Да она же хвостом виляет!» – поразился Егорыч.

Старику на вид было хорошо за семьдесят. Лысая, как яйцо, голова, седые усы, переходящие в чуть неряшливую, недлинную бороду… Но глаза были умные, смотрел он пронзительно, так, что даже повидавшему всякое Егорычу стало не по себе.

Он вдруг разозлился на себя и на нежданного гостя. Стоит, глазеет, как будто не видит, что хозяин ужинать собрался… Водка, опять же, греется…

– Дедушка, – как можно спокойнее сказал Егорыч, – я тут поесть собирался, может, поужинаешь со мной, за едой и поговорим?

– Поужинать – это всегда хорошо, – отозвался старик. – Благодарствуй, хозяин!

Он оторвался от косяка двери, подошел к Егорычу и протянул руку дощечкой:

– Пафнутий Ефимович. Меня тут все больше дедушкой кличут, да у тебя самого уже трое внуков, так что для тебя просто Ефимыч.

«Откуда он знает про внуков? – поразился Егорыч. – Что-то не простой какой-то дед…». Рука у деда была и впрямь доской: теплая и твердая.

– Насчет имени твоего – тоже в курсе, можешь не представляться, – продолжил Ефимыч.

«Черт, да это же тот самый дед, который со мной сидел тем вечером, – вдруг осенило Егорыча. – Уж не его ли баба Настя попросила за мной присмотреть?». Вслух же он произнес:

– Очень приятно, Пафнутий Ефимович, будем знакомы.

На что старик вдруг дребезжаще рассмеялся:

– Да я тебя, милок, сто лет в обед, как знаю! Ты же в деревне не первый раз!

– Извините, Пафнутий Ефимович, – растерялся Егорыч, – я-то вас не знал раньше. Вы где живете?

– Да вот тут и живу! – радостно воскликнул дед. – В этом самом доме!

Егорыч аж вспотел от такого известия. Не хватало еще, чтобы Федотов ему дом с квартирантом продал! Хотя Федотов точно был не из тех, кто мог бы так подставить давнего товарища и сослуживца.

– Я, дедушка, извиняюсь, конечно, – начал Егорыч, – но я тут в доме живу уже четыре месяца, а купил я дом у предыдущего хозяина, который в нем родился и вырос…

– Ты про Ромку, что ли? Так я еще его деду в люльке язык показывал – хвастливо перебил его старик и тут же внес уточнение:

– То бишь язык показывал я, а в люльке был он, дед Ромкин.

И, видя, что Егорыч совсем впал в ступор, вдруг совершенно спокойно спросил:

– Ну, разобрался, наконец? Домовой я, куда как больше ста лет в этом доме живу…

Егорыч машинально взял рюмку и опрокинул ее в рот. Водка не обожгла рот, да и вообще Егорыч не почувствовал, что пил…

– А… как же баба Настя? Это же она тогда вас попросила со мной посидеть, когда я упал… И перед отъездом вот сказала, что дедушка присмотрит…

– Настя меня давно знает, а дедушками нас всегда называли. Не говорить же, в самом деле, что с домовым якшаешься… нас, ведь, к нечистой силе причислили.

Егорыч недоверчиво смотрел на старика. Тот ничем не походил на умалишенного. Да и себя Егорыч сумасшедшим не чувствовал, по крайней мере, таблица прочностных характеристик бетона на базе цемента марки 200 всплыла в мозгу мгновенно, как только он решил проверить себя на вменяемость…

А Ефимыч обвел взглядом стол и сказал немного неуверенно:

– Ты там что-то про поесть говорил – не передумал еще?

– Нет, что вы, – заторопился Егорыч. – Только, боюсь, остыло все, давайте я снова пожарю!

Ефимыч еще раз взглянул на стол:

– Егорыч, ты не обижайся, но я как-то отвык от такой пищи. Скажи, у тебя сметанка еще найдется? И хлеба кусок?

Егорыч метнулся к холодильнику, достал из него литровую банку сметаны с поселкового рынка, ложкой наполнил густой сметаной большую чашку, а потом достал из хлебницы батон и отрезал здоровенный кусок.

– А рюмочку выпьете, Пафнутий Ефимыч?

– Не обессудь, хозяин, не пью, – сказал тот. Но по благосклонному тону гостя было видно, что предложение выпить за знакомство он оценил.

– Может, чая? – предложил Егорыч.

– Вот чайку – это хорошо, – кивнул головой Ефимыч, – особливо со смородиновым листом и медом. Только я тебя об одной вещи попрошу…

– Да, конечно!

– Можно я в свой обычный вид вернусь, ты же не испугаешься? Тяжело мне в этой ипостаси, душно…

Егорыч только головой кивнул: вечер совсем переставал быть томным…

Перед глазами у него вдруг все помутнело, но через долю секунды окружающая обстановка вновь прояснилась. Он посмотрел на своего гостя и рот его приоткрылся от изумления. Дедушка Пафнутий стал ростом с пятилетнего ребенка, черты лица его и общие пропорции фигуры как-то неуловимо изменились, стали более выразительными, карикатурными, что ли… Голова по отношению к остальному телу стала крупнее и круглее по форме, нос в еще большей степени стал походить на картофелину… Однако лысина, неухоженная борода и острый взгляд никуда не делись, а голос, сделавшись на тон выше, сохранил характерную хрипотцу и легкую шепелявость.