Протокол Доверия. Спящий

* * *

Эвелин появилась в дверях кабинета, снимая мокрые перчатки. Тёмное пальто было расстёгнуто, на плече осталась полоса дождевых капель. Она поздоровалась с Холтом, представилась сотруднику, работавшему у стола, и только потом посмотрела на Михаила.

— Здравствуй. Не самое удачное место, чтобы спрашивать, как ты живёшь.

— Для первого разговора за несколько месяцев бывало и хуже.

— Тогда ты просто раньше уходил.

Сказано было спокойно, без требования ответить. Он не успел решить, относится ли это только к последним служебным встречам, а она уже подошла к столу и попросила показать запись падения.

Они стояли рядом, пока воспроизводился короткий фрагмент. Эвелин не прерывала Холта, объяснявшего обстоятельства обнаружения тела; лишь один раз подняла руку, когда он назвал человека за дверью нападавшим.

— Пока неизвестный. Нам ещё предстоит доказать, что именно он сделал. Я согласна, что поведение выглядит подозрительно, но в протоколе оставим то, что можем защитить.

Холт кивнул, не обидевшись. Михаил заметил, как Эвелин положила перчатки на свободный край подоконника, предварительно проверив, что тот уже осмотрен. Маленькое движение, за которым стояли годы работы. В университете она так же убирала со стола чужие записи, прежде чем разложить свои: внимательно, не присваивая себе права на всё пространство.

— Что известно о самом Риде? — спросила она.

Холт перечислил установленные факты. Работа с военными архивами, разрешение на хранение отдельных оригиналов, одиночное проживание. Несколько профессиональных контрактов, которые ещё предстояло получить. Вчерашний день восстанавливали по перемещениям; сегодняшние посетители пока не были определены полностью.

Эвелин повернулась к Михаилу.

— Ты прежде пересекался с ним? По экспертизам, консультациям?

— Лично — нет. На наших делах его не помню.

Оба утверждения были правдой. От этого ответ прозвучал легче, чем он ожидал.

Она выслушала и продолжила расспрашивать Холта. Михаил смотрел на её профиль, понимая, что только что получил возможность сказать существенное и воспользовался ею, чтобы сказать второстепенное.

— Я хочу видеть схему обработки от объектива до решения, — сказала Эвелин. — Отдельно — где сохраняется изображение, где определяется присутствие, откуда дом получает команду включить свет. Если разные функции зависят от одной ошибочной записи, нам не нужен взлом всех устройств сразу.

— Леви этим занимается. На предварительном просмотре соседние проходы людей отражаются нормально. Проблема избирательная, но мы ещё не понимаем принцип выбора.

— И не будем пока называть это слепотой «АТЛАСА». У нас есть конкретная лестница и конкретный интервал. Когда будет больше — расширим вывод.

Холт ушёл организовывать повторный опрос управляющего. В комнате остался эксперт, осторожно укладывавший бумажную полосу в прозрачный футляр. Эвелин дождалась, пока он отойдёт, и понизила голос.

— В центре уже спрашивают, могло ли это прийти извне. Ответа хотят до того, как мы установим время смерти. Мне нужен человек, который выдержит эту последовательность.

— Ты получишь предварительную оценку, как только появится основание.

— Я знаю. Поэтому оставляю проверку вмешательства твоей группе. Пателя можно снять с текущего дела?

— До полудня он передаст материалы. Леви уже здесь, хотя пока только голосом.

Эвелин впервые за разговор посмотрела на него дольше, чем требовалось для получения ответа.

— Ты плохо спал?

Он пожал плечами, собираясь воспользоваться самым простым объяснением, но она добавила:

— Ты несколько раз перечитал один и тот же пункт. Обычно тебе хватает одного раза, чтобы решить, что он написан неправильно.

— Утро получилось не таким, как я рассчитывал.

Она взглянула в сторону двери, за которой работали возле тела.

— Да. Постарайся хотя бы поесть, когда выберемся отсюда. Длинный день только начинается.

Михаил кивнул. Её забота была короткой, деловой и оттого почти невыносимой. Она не спрашивала, можно ли ему верить. Верила уже — в той мере, в какой люди, однажды узнавшие друг друга, продолжают пользоваться этим знанием спустя годы.

Он отвёл взгляд к шкафу.

— Если носители находятся там, после вскрытия потребуется отдельная опись. Без подключения к внешнему контуру, пока не выясним, с чем работал Рид.

— Согласна. Но сначала найдём человека, который знает, что должно лежать внутри. Пустой шкаф тоже придётся объяснять.

В дверях появился Холт. На этот раз он не вошёл сразу, придерживая створку ладонью.

— Установили утреннюю посетительницу. По входной камере она пришла в шесть тридцать восемь. Женщина, работает с редкими книгами. Управляющий её узнал, здесь бывает регулярно. Рут Белл.

Михаил заставил себя посмотреть на Холта после Эвелин, а не раньше.

— Она ещё в доме? — спросила та.

— Уже нет. Но недавно обращалась в стойку помощи, в двух кварталах отсюда. Жалоба на неработающий допуск. Патруль нашёл её у аптеки, сейчас везут сюда. Я попросил без сопровождения с сиреной, она и так решила, что её задерживают.

Имя, с утра существовавшее на странице чужого приказа, наконец появилось в деле законным путём.

Михаил испытал облегчение и тут же понял его причину: теперь ему разрешалось интересоваться Рут Белл.

* * *

Для разговора освободили небольшую комнату управляющего на первом этаже. За стеклянной перегородкой виднелись жильцы, ожидавшие возможности задать вопросы; полицейский у двери записывал имена и терпеливо повторял, что лифтом пользоваться можно, а служебной лестницей пока нельзя.

Рут сидела у стола в застёгнутом пальто. На коленях лежала сумка с короткими ручками, слишком жёсткая для хозяйственной и слишком потёртая для дорогого рабочего портфеля. Женщина держала её обеими руками. В левой, чуть искривлённой старым ожогом, костяшки побелели от напряжения.

Михаил узнал бы её и без имени.

Она подняла глаза, когда вошла Эвелин, потом посмотрела на него. Взгляд был прямым, оценивающим; испуг не мешал ей замечать, кто идёт первым и кому остальные уступают место.

— Мне сказали, с Томасом что-то случилось. Я спрашиваю уже третий раз, и каждый раз мне отвечают, что сейчас подойдёт человек, который объяснит. Вы этот человек?

Эвелин села напротив, представилась и назвала должность Михаила.

— Доктор Рид погиб сегодня утром. Мне жаль, что вам пришлось узнать об этом таким образом. Сейчас мы устанавливаем обстоятельства. Вы были у него незадолго до случившегося, и нам потребуется ваша помощь.

Рут медленно опустила взгляд на сумку. Левой рукой поправила ручку, затем ещё раз, хотя та уже лежала ровно.

— Он не отвечал, — сказала она. — Я думала, снова работает в перчатках и не хочет трогать устройство. У него была такая привычка: если начал, не оторвёшь.

Михаил стоял сбоку от стола. До окна оставалось два шага, до двери — три. Он заметил это раньше, чем успел запретить себе считать.

— Вы близко его знали? — спросила Эвелин.

— Мы работали вместе. Иногда. Я подбирала материалы, проверяла сохранность, устраивала перевозку. Смотря что требовалось. Если вы собираетесь спросить о его здоровье, лучше позвоните врачу. Люди моего возраста не всегда рассказывают коллегам, что у них болит.

Голос у неё чуть дрожал, но ответы оставались точными. Она уже отделяла то, о чём готова говорить, от того, что могла оставить за пределами разговора.

— Сейчас мне нужно понять, требуется ли вам помощь, — сказала Эвелин. — Медицинская или любая другая. Утренний разговор мы запишем отдельно, когда вы сможете собраться.

Рут посмотрела на неё внимательнее.

— Воды, пожалуйста. И скажите, почему мой допуск перестал работать. Если вы его закрыли, можно было просто вызвать меня, я бы пришла.

Холт подал ей стакан. Михаил заметил, как она сменила хват, стараясь не сгибать обожжённые пальцы.

— Мы не закрывали ваш допуск, — ответил он. — Расскажите, где это произошло. Нам важно точное место, даже если вы не помните время.

— Здесь, у боковой двери. Я вышла, потом вспомнила, что оставила у Томаса футляр. Вернулась, приложила браслет — дверь не открылась. Сначала подумала, ограничение на повторный вход. Попробовала общий вызов, но там велели подойти к панели, хотя я стояла прямо перед ней.

Она отпила воды. За перегородкой кто-то повысил голос, и Рут повернулась на звук.

— Потом пошла к стойке помощи. Там тоже не сразу поняли, что я от них хочу. А когда всё заработало, мне сказали, что ошибок нет. Очень удобно. Я почти поверила, что неправильно держала руку.

Михаил почувствовал, как следственная задача на мгновение заслонила приказ. Если её слова подтвердятся, возникнет второй участок, на котором живой человек оказался исключён из машинной картины. Это уже можно было сопоставлять: время, расположение, принадлежность устройств к общему узлу.

— Вы готовы показать, где стояли? Не сейчас, после разговора. И разрешить специалисту проверить журнал вашего допуска?

Рут посмотрела на браслет.

— Проверить можно. Только не забирайте его без расписки. Однажды уже забрали, потом неделю не могли выдать временный. Я не собираюсь второй раз доказывать, что имею право попасть к себе домой.

— Оформим всё при вас, — сказал Михаил.

Эвелин не перебивала. Он чувствовал её внимание, направленное теперь на ту же связь между рассказом Рут и лестницей, которую только что увидел сам. Хорошо сделанная работа приносила привычное удовлетворение. От этого становилось хуже: он продолжал быть полезным человеком, пока решал, как исполнить совершенно другое поручение.

— Футляр, о котором вы сказали, — уточнила Эвелин. — Что в нём находилось?

Рут провела пальцем по мокрому краю стакана.

— Принадлежности. Для осмотра бумаги. Я приносила свои, у Томаса нужное постоянно оказывалось под какой-нибудь стопкой.

Михаил ждал продолжения, но она остановилась. Ни слова о перевозке архива, об описи или о получателе, которого должна была встретить после полудня. Она могла считать сделку отменённой. Могла не знать о приказе ничего, кроме условленного способа передачи. Могла опасаться их обоих больше, чем человека, убившего Рида.

Выяснять это при Эвелин он не имел права даже попытаться.

— Вы покидали дом одна? — спросила та.

— Да. Со мной никто не выходил.

— А пока были у Рида, слышали звонок, видели, что он кого-то ждёт?

Рут приподняла стакан, но пить не стала.

— Он занимался работой. Больше я сейчас ничего не могу вам сказать.

Эвелин выдержала паузу. Затем попросила Холта остаться с ней, объяснив, что через несколько минут вернётся для подробного разговора. Михаил вышел следом.

В коридоре воздух был прохладнее. Дверь вестибюля постоянно открывалась, впуская сырость и голоса с улицы. Эвелин остановилась у глухой стены, где их не могли слышать ожидавшие жильцы.

— Она удерживает часть сведений. Возможно, обычная профессиональная тайна, возможно, что-то ещё. Я хочу поговорить с ней без чужих людей за стеклом и без постоянного движения у двери.

— Есть комната опроса в районном подразделении. Можно отвезти туда.

— Для полноценного допроса — да. Пока она свидетель и согласилась помочь добровольно. Мне не нужно, чтобы обстановка убедила её в обратном. Найди спокойное место под нашей охраной. И проверь путь: если история с допуском связана со сбоем, я не хочу отправлять её одну через городские турникеты.

В кармане Михаила завибрировало устройство. Леви прислала короткое сообщение: границы интервала предварительно определены, исходный поток не прерывался; нужны дополнительные записи для сравнения. Он показал экран Эвелин.

— Её рассказ поможет проверить, как далеко это распространилось. Но пока мы не знаем, что именно выбирало людей.

— Поэтому сопровождение будет человеческим. Твоя группа возьмёт на себя? Патель освободится, Леви проверит данные, а ты пока останешься рядом. Она тебе отвечает. Это полезнее, чем сменить перед ней ещё троих сотрудников.

Михаил посмотрел через перегородку.

Рут поставила сумку на соседний стул. Холт что-то объяснял ей, показывая документ на устройстве; она наклонилась, чтобы прочитать, и подняла руку, останавливая прокрутку. Не подписывала, пока не разберётся. Не позволяла торопить себя даже сейчас.

Научиться доверять ему ей предстояло ещё только начать.

— Возьмём, — сказал он. — Мне нужен доступ к сведениям о её перемещениях за утро и отдельный сотрудник на проверку места размещения. До завершения проверки она останется здесь, с Холтом.

Эвелин кивнула и отправила распоряжение. На его экране появилась новая обязанность, сформулированная сухим служебным языком: обеспечение безопасности свидетеля, координация сопровождения, немедленное уведомление руководителя о любых попытках контакта со стороны посторонних.

Ниже стояло имя Рут Белл.

Михаил подтвердил принятие.

В этом движении не было ничего нового. Он сотни раз брал на себя ответственность за людей, материалы, участки работы. Служба доверяла ему, потому что до сих пор он выполнял такие обязательства достаточно хорошо, чтобы никто не спрашивал, чего ещё от него могут потребовать.

Эвелин коснулась его локтя, привлекая внимание.

— Майкл, я серьёзно. Пока мы не поняли, что случилось с Ридом, её нельзя терять из виду. Ни на минуту, которую потом придётся объяснять ошибкой в журнале.

— Я понял.

— Тогда займись этим. Мне нужно подняться к технику, прежде чем он согласится с очередным советом всё перезапустить.

Она ушла к лестнице. Он проводил её взглядом, чувствуя, как вместе с ней удаляется последняя возможность сказать правду без присутствия Рут.

Холт открыл дверь комнаты и позвал его. Рут стояла, держа сумку на согнутой руке. Вблизи след ожога оказался светлым, блестящим, с тонкими складками возле запястья.

— Инспектор говорит, дальше со мной будете вы, — произнесла она. — Я согласна остаться и ответить на вопросы. Но если мне угрожает что-то определённое, я хочу знать это до того, как сяду в вашу машину.

Холт посмотрел на Михаила. Ожидал объяснения, которое успокоит женщину и при этом не пообещает лишнего.

Михаил мог назвать одну определённую угрозу. Знал её происхождение, условие исполнения и человека, которому поручили действовать. В этой комнате никто, кроме него, не располагал столь точными сведениями о возможной смерти Рут Белл.

— Мы проверяем обстоятельства гибели доктора Рида и сбой, с которым вы столкнулись, — сказал он. — Пока проверка не закончена, вы будете под защитой моей группы. Все перемещения согласуются со мной.

Рут посмотрела ему в лицо, пытаясь решить, достаточно ли этого. Затем медленно кивнула.

За её спиной Холт передал Михаилу карточку сопровождения. В ней оставалось одно незаполненное поле: ответственный сотрудник.

Он вписал своё имя.

Глава 2. Последний посетитель

На площадке уже мыли пол — тремя этажами ниже того места, где лежал Рид.

Эвелин остановилась, пропуская уборщицу с ведром. Та прижалась к стене, хотя прохода хватало на двоих, и подняла глаза с выражением, которое Эвелин знала по людям, первыми обнаружившим мёртвого: словно теперь от любого незнакомца следовало ждать вопроса, что именно они сделали неправильно.

— На верхнюю лестницу пока не поднимайтесь, — сказала Эвелин. — Остальное можно закончить.

— Я там и не трогала. Мне сказали, я сразу отошла.

— Всё правильно. Спасибо, что остались.

Женщина кивнула, опустив руку с зажатой тряпкой. На пальцах белели следы моющего средства. Эвелин пошла дальше, чувствуя, как неприятно тянет мокрая ткань между лопатками. Пальто она оставила внизу, но вода успела добраться до воротника.

У двери технической комнаты сидел молодой сотрудник в слишком просторном защитном жилете. Он поставил устройство на колени, прижимая локтем кабель, чтобы тот не выскользнул из переходника. На экране рядом с местной схемой горело имя Леви.

— Я Шоу. Покажите, что у вас с уведомлением о падении.

Сотрудник быстро выпрямился.

— Оно не сформировалось. Здесь старый домовой узел, часть функций вынесена на районную обработку. Камера записывает отдельно, но сигнал о происшествии идёт после определения присутствия. Если присутствия нет…

Он замолчал, повернув экран к ней.

Эвелин увидела цепочку коротких отметок: изображение получено, проверка завершена, событие не выделено. Внизу повторялось слово «штатно».

— А после падения?

— То же самое. До того, как пришла уборщица. На неё свет включился бы, но она нажала кнопку раньше.

Двадцать минут. Почти двадцать минут человек лежал на лестнице, пока система, располагавшая его изображением, не находила ничего, требующего внимания.

— Врач уже определил, мог ли он оставаться жив после падения?

— Мне не сообщали.

Эвелин внесла вопрос в поручение Холту. Пока ответа не было, нельзя было превращать задержку помощи в доказанную причину смерти. Но мысль уже возникла, и отогнать её одним профессиональным запретом не получалось.

На боковой панели всплыло предложение восстановить штатную обработку. Молодой сотрудник отвёл от него курсор прежде, чем она успела что-либо сказать.

— Это четвёртый раз. Я поставил запрет, а запрос возвращается с другого участка.

— Кто его направляет?

— Автоматическое обслуживание. У нас блокировка по делу, у них требование устранить неисправность. Срок реакции проходит, они повышают приоритет.

Эвелин наклонилась, чтобы прочитать основания. Обычная последовательность: дом сообщил о нарушении, обслуживающая служба должна вернуть ему исправность. Где-то в конце этой последовательности человек получит взыскание, если ничего не сделает. Каждая отдельная обязанность выглядела разумной.

— Передайте мне номер. Я свяжу запрет с районным обслуживанием. И сохраните все предложения о восстановлении, включая отклонённые.

Леви отозвалась через динамик:

— Мне нужны ещё входная группа и стойка помощи. По лестнице расхождение подтверждено, но границы могут оказаться разными. Пока у нас две жалобы, а не один установленный механизм.

— Получите. Отдельно проверьте людей, которых система видела в тот же промежуток. Нам нужны сравнения, не только пропуски.

— Уже выбираю. У бокового входа прошёл разносчик, возле стойки стояли ещё двое.

Эвелин выпрямилась. На лестнице хлопнула дверь, и снизу донёсся сердитый мужской голос: жилец требовал объяснить, почему нельзя просто посмотреть, кто вошёл. Ей хотелось ответить, что именно этим они и занимаются. Вместо этого она дождалась, пока шаги удалятся.

В детстве голос домашней системы говорил ей, когда нужно спуститься к автобусу. Спокойно, без уговоров: взять воду, надеть закрытую обувь, оставить крупные вещи. Она тогда никак не могла найти второй ботинок и боялась, что их не пустят из-за опоздания. Автобус ждал. Она помнила запотевшее стекло, материнскую ладонь, освобождавшую на нём кружок, и собственное облегчение, когда машина наконец тронулась.

О том, почему автобус отправили именно к ним и куда его уже не отправили, она узнала позже.

С тех пор Эвелин не требовала от системы доброты. Требовала, чтобы за каждым решением оставалось основание, которое можно предъявить живым. Если кого-то не успели спасти, должны сохраниться время, доступные средства, сделанный выбор. Без этого даже необходимая жертва становилась удобным словом для чужого равнодушия.

На экране напротив времени падения Рида не было решения вообще.

Она подтверждила запрет на восстановление и подняла приоритет сохранения записей. Теперь всякий, кто захочет его отменить, должен будет назвать себя.

* * *

Внизу стало тише. Управляющий увёл жильцов в мастерскую, где можно было сесть; за стеклом остались два пустых стула и забытый мокрый зонт. Рут по-прежнему держала сумку возле себя, но пальто расстегнула. Холт принёс ей чай в белой кружке с отколотым краем.

Майкл встретил Эвелин у двери.

— Проверяют квартиру для временного размещения. До подтверждения адрес никуда не отправляю. Здесь можно разговаривать: соседнее помещение освободили, Холт останется снаружи.

— Кто проверяет?

— Сотрудник районного отдела. По моему запросу, с докладом нам обоим. Патель ещё передаёт дело, я его не дёргал: там тоже люди ждут решения.

Она кивнула. Он помнил о чужой работе даже сейчас. Именно это всегда отличало его от руководителей, считавших срочность своего поручения достаточным объяснением любых потерь вокруг.

— Побудь пока здесь. Если понадобится уточнить про допуск, позову.

Майкл взглянул сквозь стекло и отступил, освобождая проход.

Рут поставила кружку на стол, когда Эвелин села напротив.

— Прежде чем начнём, я объясню, как будет записан разговор. Вы можете попросить перерыв. Если в чём-то не уверены, так и говорите; нам полезнее приблизительное время с оговоркой, чем точное, которое вы назовёте ради меня.

— А потом я смогу прочитать?

— Да. И внести замечания.

Рут выслушала остальное, внимательно глядя на индикатор записи. Имя произнесла полностью, дату рождения — с паузой, будто та неожиданно потребовала усилия. Когда формальности закончились, потянулась к чаю, но только повернула кружку ручкой к правой руке.

— Расскажите, как вы договорились о сегодняшней встрече, — попросила Эвелин.

— Томас написал вчера. Спросил, могу ли я зайти до начала работы. Я сказала, что могу.

— Это было обычное время для ваших встреч?

— Он вставал рано. Иногда звонил раньше, чем следовало бы порядочному человеку.

Она едва улыбнулась и тут же опустила глаза. Эвелин подождала.

— Вы пришли в шесть тридцать восемь. Что было дальше?

— Поднялась. Он открыл. На столе уже лежали вещи, которые нужно было посмотреть.

— Какие вещи?

— Бумага, держатели. Два старых вкладыша, края повреждены. Он хотел понять, выдержат ли они перемещение.

— Куда их собирались перемещать?

Рут провела ногтем по месту, где глазурь на кружке переходила в скол.

— Я проверяла состояние. Для этого необязательно знать адрес.

Эвелин отметила ответ. Женщина не сказала, что адрес ей неизвестен.

— Вы занимались только осмотром или также готовили упаковку?

— Подбирала. У старой бумаги слабое место не всегда там, где надорвано. Иногда лист целый, а стоит вынуть его из держателя — рассыпается сгиб. Томас это понимал, но ему хотелось всё разобрать сразу. С ним приходилось спорить.

Она впервые заговорила свободнее. Эвелин дала ей закончить описание, хотя могла бы прервать на второй фразе. Люди легче возвращались к неприятному, если им позволяли остаться знатоками хотя бы в чём-то одном.

— Сегодня спорили?

— О ткани. Он нашёл старую обёртку и считал, что она годится. Я сказала, пусть сначала посмотрит, чем её обрабатывали. Бывает, следы на носителе потом принимают за следы хранения, а это ты сам принёс их из собственного шкафа.

Пустая тканевая обёртка лежала рядом со стальным шкафом наверху. Эвелин записала вопрос эксперту, не прерывая разговора.

— Чем закончился осмотр?

— Я оставила рекомендации. Несколько вещей требовалось заменить. У меня в мастерской есть подходящие.

— Вы должны были вернуться?

Рут подняла голову.

— В течение дня я собиралась с ним связаться.

— Вы договорились о времени?

— После полудня.

На этих двух словах голос утратил прежнюю плавность. Не обязательно ложь. Обещание, данное умершему, могло вдруг оказаться единственной вещью, которую человек ещё в силах для него сделать.

— Что Рид сказал вам перед уходом?

— Чтобы я не торопилась. Что сначала ему нужно кое-что закончить.

— Работу с документами?

— Он не объяснил.

За дверью негромко разговаривал Холт. Рут прислушалась; Эвелин дождалась, пока она снова посмотрит на неё.

— Вы спрашивали утром, ждал ли он кого-нибудь. Я не видела другого посетителя. Никого не слышала. Если вы думаете, что я прошла мимо человека, а теперь его покрываю…

— Я пока восстанавливаю то, что вы видели сами. Он вышел вместе с вами?

— Нет. Пошёл к столу. Чайник ещё шумел.

— Дверь вы закрыли?

— Прикрыла до щелчка. Там тяжёлый доводчик.

— Через сколько вспомнили про инструменты?

Рут ответила не сразу. Эвелин попросила не искать минуты, а описать дорогу. Женщина дошла до угла, поправила под дождём застёжку сумки, увидела пустое отделение. Возвратилась тем же путём. После нескольких попыток открыть боковую дверь пошла к стойке помощи, где рядом с ней мужчина объяснял, что его заказ выдали другому человеку.

— Ему ответили сразу, — сказала Рут. — А мне всё предлагали подойти ближе. Я встала почти вплотную. Думала, может, из-за воды на лице.

— Он вас видел? Этот мужчина.

— Конечно. Спросил, не плохо ли мне. Я, наверное, выглядела… — Она махнула рукой. — Потом подошла женщина. Сказала, что я заслоняю ей считыватель. Я отошла, она получила ответ, а я опять нет.