Ужас из небытия: Глава II

Оплатив покупки, Кирилл вышел на улицу. Половина первого. Город стоял тихий — тот особый час, когда даже трамвайные рельсы в доках спят. Из двора напротив доносился далёкий, отрывистый лай собаки, расходившийся эхом по пустым окнам, и больше — ничего. Кирилл поправил куртку и зашагал к дому, держась в тени. Пакет оттягивал руку: хлеб, молоко, две банки тушёнки. Всё, что долго хранится. Лучше быть готовым. Он не любил, когда мысли звучали вот так, директивами, но с того вечера, когда часы на стене встали, такие мысли приходили всё чаще — и он перестал с ними спорить. Магазин за углом остался позади вместе со своим запахом — пылью и чем-то сладковатым, как будто его годами не проветривали. Кирилл вспомнил, как брал с полки тушёнку: рука потянулась машинально, сама, — и он поймал себя на том, что выбирает консервы, как будто готовится не к зиме. К упаковщику у кассы он не обратился, а кассирша, старуха в вязаной кофте, пробивала товар, не глядя на экран, и это тоже почему-то показалось правильным: мир уже неделю жил вполсилы, и люди подстраивались, сами не замечая.

Дома во дворе спали. Голые деревья стояли вдоль тротуара, и под ними темнел ковёр из опавших сухих листьев. Кирилл шёл быстро, но бесшумно, стараясь не хлюпать слякотью — листья, смешанные с грязью, липли к ботинкам, и ему казалось, что звук его шагов слышен дальше, чем он сам. Несколько раз он оглядывался. Пусто. Но теперь пустота не успокаивала: после деревни из новостей, после остановившихся часов он знал, что пустота бывает просто паузой. Где-то наверху, в тёмном окне третьего этажа, слабо качнулась занавеска — от сквозняка, сказал он себе. Просто сквозняк.

Он уже заносил ключ к подъездной двери, когда сверху, из проёма лестницы, донеслись шаги. Тяжёлые, размеренные, с расстановкой — так ходит человек, у которого смена длинная и спешить некуда. Кирилл узнал их раньше, чем увидел человека, и рука с ключом замерла на полпути. Сосед спускался на ночную смену. Как всегда, в офицерской куртке, хотя был октябрь. Как всегда, молча. Штаны на нём пахли машинным маслом и табаком, а под этими запахами шёл третий — стерильный, больничный, которому в куртке сторожа склада было брать неоткуда. Кирилл никогда не спрашивал, откуда. Он не спрашивал у соседа ничего вообще: за четыре года — ни одного разговора дольше трёх слов. Они поравнялись на площадке, на расстоянии вытянутой руки. И воздух стал вязким. Не холодным, не душным — именно вязким, как будто Кирилл дышал не воздухом, а чем-то густым, чему не положено быть в лестничной клетке старого дома. Знакомый накат ударил в затылок, сжал череп изнутри, и на секунду в глазах потемнело так, что перила качнулись.

— Чего застыл? — сказал сосед, не останавливаясь.

Три обычных слова. Голос ровный, почти скучающий. Но Кирилл услышал под ними то самое, за затылком — то, что слышал всего несколько раз в жизни: ровное, спокойное «знаю, что ты слышишь». Он не успел ответить — в носу лопнуло, и тёплая струйка потекла по верхней губе, на водолазку, на белый пакет. Сосед уже спускался дальше, спиной к нему, расстёгнутый ворот куртки серел в свете тусклой лампочки. Он не обернулся. Дверь подъезда за ним закрылась тихо, без щелчка, — будто её прикрыла чья-то ладонь. Кирилл стоял на площадке, зажав ноздрю пальцами, и смотрел, как на белом пакете расползаются красные пятна. Давление, сказал он себе. Холод. Слякоть. Что угодно, только не это. Но тело знало лучше: накат был не его — он шёл из соседа, из-под офицерской куртки, из-под трёх слов, и стерильный больничный запах, возможно, был последним, что в этом человеке оставалось человеческого.