Наследие тьмы. Пробуждение

— Что я мёртв? — закончил Александр, позволяя себе лёгкую, невеселую усмешку. — Признаю, было довольно близко к истине. Три ножа обычно не оставляют много шансов на дискуссию.

— Кто? — единственное слово прозвучало резко, почти как удар хлыста, и на мгновение в голосе старика проступила та сталь, что, вероятно, когда-то помогла ему выстроить и удержать целый род.

Ах, вот в чём вопрос. Не «жив ли ты», не «как ты себя чувствуешь», а сразу — «кто». Практичный старик. Мне нравится.

Александр медленно опустился в кресло у кровати — Марта помогла ему, после чего, по молчаливому знаку деда, вышла из комнаты, оставив их наедине.

— Дед, — начал он, тщательно взвешивая, сколько правды стоит выдавать сразу, — прежде чем ответить на этот вопрос, я должен спросить кое-что сам. Насколько сильно вы разочаровались в моём отце, что решили переписать всё наследство рода на меня, минуя его?

Старик замер. Взгляд его — острый, изучающий — прошёлся по лицу внука так, будто видел его впервые, хотя формально знал семнадцать лет.

— Ты знаешь про завещание.

— Я знаю про завещание, — подтвердил Александр. — И, кажется, начинаю догадываться, кто и почему прислал этой ночью ко мне троих джентльменов с ножами и весьма скверными манерами.

Тишина, повисшая в комнате после этих слов, была почти осязаемой. Старик закрыл глаза — не от слабости, а, судя по всему, от чего-то куда более тяжёлого, чем физическая немощь. Когда он снова открыл их, в этом взгляде было столько застарелой боли, что даже видавшая многое часть сознания Александра ощутила нечто похожее на сочувствие.

— Мой сын, — произнёс дед медленно, будто каждое слово стоило ему отдельных усилий, — всегда был… слабым магом. Не бесталанным — но и не одарённым сверх меры. Обычным. А для главы рода, чья сила веками измерялась не только землями, но и магическим наследием — обычность равносильна медленной смерти рода. Я надеялся, что он вырастет иначе. Что примет свою ограниченность с достоинством и сумеет окружить себя достойными советниками. Вместо этого он выбрал зависть. Годами. К собственному отцу, к собственному сыну — как только твой дар начал проявляться в раннем детстве куда сильнее, чем когда-либо проявлялся его.

— И вы решили, что лучшим решением будет объявить об этом публично, через завещание, вместо того, чтобы, скажем, тихо договориться о разделении полномочий, — заметил Александр, не удержавшись от лёгкой едкости в голосе. — При всём уважении, дед, стратегическое мышление — явно не самая сильная сторона нашей семьи.

Старик издал звук, отдалённо напоминающий смешок, хотя тут же поморщился от боли в груди.

— Дерзкий. Раньше ты таким не был.

О, поверь, старик, если бы ты знал, насколько «раньше» — это буквально другая эпоха для меня.

— Скажем так, — произнёс Александр вслух, — минувшая ночь весьма способствовала переоценке приоритетов. Когда тебя убивают собственные родители, вежливость как-то сама собой отходит на второй план.

Дед помолчал, пристально глядя на внука — и в этом взгляде было куда больше подозрения, чем скорби.

— Ты изменился, — произнёс он наконец медленно. — Не только в манере речи. В глазах. Мальчик, которого я знал, никогда бы не говорил со мной так спокойно, обсуждая собственное убийство, будто речь идёт о неудачной партии в шахматы.

А вот это уже интересно. Проницательный старик. Придётся быть осторожнее.

— Скажем так, — произнёс Александр, тщательно подбирая слова, — прошлой ночью я едва не умер. Такие вещи меняют человека сильнее, чем годы обычной жизни. Считайте это… ускоренным взрослением.

Ответ был откровенно уклончивым, и по тому, как сузились глаза деда, было понятно — старик это прекрасно почувствовал. Но, к некоторому удивлению Александра, дед не стал давить дальше. Вместо этого он откинулся на подушки, тяжело выдохнув, и произнёс совершенно другим тоном — усталым, почти умоляющим:

— Мне недолго осталось, Александр. Лекари не говорят прямо, но я вижу это по их лицам каждое утро. И если мой сын и его жена решились на убийство собственного ребёнка ради наследства — они не остановятся, узнав, что первая попытка провалилась. Тебе нужно бежать из этого дома. Сегодня же, пока они не узнали, что ты жив.

А вот тут, дед, ты ошибаешься. Бегство — оружие слабых и неуверенных. А я, к твоему сведению, последние тысячу лет предпочитал решать проблемы куда более… окончательными методами.

— При всём уважении, — произнёс Александр вслух, чуть склонив голову, — бегство означает потерю дома, титула и всего, что вы, судя по всему, планировали мне оставить. К тому же — куда бежать семнадцатилетнему юноше без денег, связей и, что немаловажно, без магической подготовки, соответствующей его врождённому таланту?

— Тогда что ты предлагаешь? — в голосе старика прозвучало нечто среднее между раздражением и невольным любопытством. — Остаться и ждать вторую попытку?

Александр позволил себе едва заметную улыбку — ту самую, тысячелетнюю, холодную улыбку, которую, доведись увидеть её в прошлой жизни, узнал бы любой из его старых врагов и содрогнулся бы от одного воспоминания.

— Дед, — произнёс он мягко, — я предлагаю вам довериться мне в одном простом вопросе. Пусть весь дом продолжает считать меня умирающим, пока я не восстановлю силы. А тем временем — я бы хотел получить доступ к тому, что действительно принадлежит мне по праву вашего завещания. Библиотеке рода. Архивам. Всему, что вы годами собирали и прятали от сына, который, по вашим же словам, не заслуживал этого дара.

Старик долго молчал, изучая внука взглядом, полным смеси надежды, подозрения и той особой, тяжёлой усталости, что приходит к людям, доживающим последние дни своей жизни в окружении предателей.

— Ты пугаешь меня, мальчик, — произнёс он наконец тихо. — Не тем, что говоришь. А тем, как ты это говоришь.

Поверь, старик, если бы я хотел напугать тебя по-настоящему, ты бы уже знал разницу.

— Считайте это фамильной чертой, — произнёс Александр вслух, с лёгкой, почти дружелюбной усмешкой. — В конце концов, чей-то характер должен же был передаться мне не только по отцовской линии.

Дед медленно кивнул — не столько в знак согласия, сколько в знак того, что решение, каким бы оно ни было, уже принято где-то в глубине его усталого, но всё ещё острого ума.

— Хорошо, — произнёс он. — Библиотека и архивы — твои. Как и должно было быть с самого начала. Но, Александр… — старик помедлил, взгляд его посуровел, — если ты замышляешь то, что мне кажется, ты замышляешь — будь осторожен. Мой сын слаб как маг, но он не глуп, и у него, судя по всему, есть влиятельные друзья, раз он сумел нанять убийц такого уровня. Недооценка врага убивает быстрее любого клинка.

Дед, поверь — недооценивать врагов я перестал примерно тогда же, когда началась мода на использование костей побеждённых полководцев в качестве фамильной мебели. Давняя, знаешь ли, привычка.

— Ценю совет, — произнёс он вслух, поднимаясь с кресла с куда большей уверенностью, чем позволяло истощённое тело — просто чтобы дед видел: перед ним не сломленный жертва, а нечто куда более готовое к борьбе. — Обещаю быть осторожным. На свой лад.

Уходя из покоев деда, опираясь на подставленное плечо вернувшейся Марты, Александр поймал себя на мысли, что впервые за долгое — по меркам новой жизни — время испытывает нечто похожее на азарт. Не жажду власти, не голод разрушения, что двигали им тысячу лет назад, а нечто более скромное и от того более приятное — интерес. Интерес к тому, как далеко готовы зайти его новые «любящие» родители. И к тому, насколько сильно они пожалеют, когда поймут, что убитый ими мальчишка вернулся куда более терпеливым, куда более опасным — и, чего уж скрывать, куда более саркастичным, чем они могли себе представить.

Что ж, дорогие родители. Вы потратили деньги на трёх наёмников и три ножа. Искренне надеюсь, вы приберегли что-то и на похороны — свои собственные.

Глава 4. Библиотека

Следующие три дня Александр провёл, официально, на пороге смерти.

Марта играла свою роль превосходно — расхаживала по дому с лицом человека, чей подопечный вот-вот испустит дух, отваживала любопытных слуг от двери спальни туманными разговорами о заразной горячке, и дважды за эти дни громко, с явным расчётом на чужие уши, посетовала на нерасторопность городского лекаря. Неофициально же Александр, стоило дому погрузиться в ночную тишину, тайком пробирался — точнее, ковылял, опираясь на трость и через силу игнорируя протесты измождённого тела — в противоположное крыло особняка, туда, где располагалась родовая библиотека.

Три дня притворного умирания. Пожалуй, это самая долгая и самая скучная роль за всю мою карьеру — а поверьте, мне доводилось изображать из себя и покойника, и бога, и один особенно неудачный отыгрыш деревенского дурачка, о котором я предпочту не вспоминать в деталях.

Библиотека оказалась именно тем, на что Александр втайне надеялся — обширным, тщательно оберегаемым от посторонних глаз хранилищем, куда, судя по слою пыли на дальних полках, отец за годы своего существования заглядывал крайне редко, если вообще заглядывал. Дед, как выяснилось, лично распорядился выдать внуку ключ ещё в первую же ночь их разговора — вместе с коротким, но выразительным напутствием: «Здесь достаточно знаний, чтобы утопить неподготовленный разум. Не торопись».

Милый совет от человека, не подозревающего, что разговаривает с существом, чей "неподготовленный разум" успел утопить в знаниях не одно поколение архимагов.

Тем не менее, войдя в библиотеку впервые, Александр вынужден был признать: совет деда оказался не так уж далёк от истины. Ряды стеллажей уходили вглубь просторного зала — далеко не самая внушительная библиотека по меркам его прошлой жизни, но для угасающего провинциального рода собрание было впечатляющим: фолианты в потрёпанных кожаных переплётах, свитки, перевязанные выцветшими лентами, и — что привлекло его внимание в первую очередь — отдельная секция, отгороженная от остального зала, помеченная гербом рода и, судя по всему, запертая на дополнительный, куда более сложный замок.

Ага. Вот, значит, где хранится всё действительно интересное.

Ключ, полученный от деда, подошёл не сразу — механизм оказался с секретом, требующим определённой последовательности поворотов, которую Александр разгадал скорее интуицией мага, привыкшего иметь дело с зачарованными запорами, чем терпением обычного взломщика. Дверца поддалась с тихим щелчком, и за ней обнаружилась комната поменьше — тесная, без окон, пропахшая старой кожей и чем-то едва уловимо магическим.

На единственном столе в центре комнаты лежала стопка книг, явно отобранных заранее — судя по слою пыли, отличному от пыли на остальных полках, кто-то — вероятно, сам дед в более здоровые годы — специально держал их отдельно от общего собрания.

Не иначе как личная коллекция скелетов в шкафу нашего доброго деда. Посмотрим, что за фамильные тайны прятал старик от собственного сына.

Первая книга, которую он взял в руки, оказалась генеалогическим древом рода Дренмор — старым, потрёпанным, с добавлениями, сделанными разными почерками на протяжении, судя по всему, добрых трёх столетий. Александр пролистал страницы бегло, выхватывая знакомые по обрывочным детским воспоминаниям имена, пока не наткнулся на пометку, сделанную явно рукой деда — свежими чернилами, в самом низу последней страницы.

«Магический дар рода слабеет с каждым поколением. Причина неизвестна. Возможно, связана с утратой родового Наследия три поколения назад».

Утрата родового наследия. Звучит как эвфемизм для куда более интересной истории, чем сухая генеалогическая справка.

Вторая книга оказалась куда занимательнее — потрёпанный дневник, судя по стилю письма и качеству бумаги, написанный не меньше века назад. Александр углубился в чтение, и по мере того, как страница сменяла страницу, картина начала складываться в нечто куда более цельное, чем простое родовое проклятие слабеющей крови.

Автором дневника оказался, судя по всему, один из предков — прапрадед нынешнего деда, если Александр верно сопоставил даты с генеалогическим древом. Человек этот, как выяснилось, был не просто аристократом, но и практикующим магом — причём, судя по осторожным, полным недомолвок записям, магом весьма специфической, немодной по тем временам школы.

«Дар предков, — гласила одна из записей, — был даром Тьмы. Забытым, проклятым церковью и Орденами искусством, восходящим ещё к временам до основания Короны. Мой дед хранил это в тайне, как и его дед до него. Но сила слабеет. С каждым поколением я чувствую в себе всё меньше того, что некогда позволяло нашему роду держать в страхе целые провинции».

Александр замер, перечитывая абзац дважды.

Так-так-так. А вот это уже становится интересным. Кажется, я не просто удачно перерождённая душа в теле случайного аристократа. Кажется, я вселился в тело потомка тех, кто когда-то практиковал ровно ту же магию, что и я сам — просто утративших большую часть дара за прошедшие века.

Мысль эта отдавала не то ироничной шуткой судьбы, не то вполне логичным объяснением — возможно, само перерождение произошло не случайно, а было притянуто остаточным родством крови и дара, тонкой нитью, связавшей угасающую магию рода Дренмор с блуждающей душой архимага, ищущей новое пристанище.

Знаешь, старая знакомая Судьба, будь у тебя чувство юмора получше, я был бы почти впечатлён такой иронией. Впрочем, зная тебя, ты просто наугад ткнула пальцем в первое подходящее тело, а изящное объяснение я придумал сам, чтобы потешить собственное самолюбие.

Дальше в дневнике шли обрывочные заметки о ритуалах, наполовину забытых формулах, попытках предков сохранить хотя бы толику родового дара для потомков. Одна из последних записей — сделанная, судя по почерку, уже другим автором, вероятно, отцом деда, — привлекла особое внимание: