Читать книгу Человек целостный (Александр Фищук) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Человек целостный
Человек целостный
Оценить:

3

Полная версия:

Человек целостный

Память бережно хранит картину начала нулевых годов и студенческой вольницы.

Каждые выходные шумная компания оседала в кафе и ресторанах: ломящиеся столы, запотевшие графины, густой табачный дым под потолком. Разговоры неизменно ходили по ленте Мебиуса: бросить курить, открыть собственное дело, с понедельника начать новую жизнь, выйти на утреннюю пробежку и наконец-то купить добротные беговые кроссовки.

Но каждый понедельник приносил лишь тяжелое похмелье. За один такой вечер за столом оставлялась сумма, равная четырем парам лучшей спортивной обуви, под дружные жалобы на то, что без фирменной амортизации бегать по асфальту совершенно невозможно.

Спустя полтора года этого круговорота на очередном застолье прозвучала простая констатация факта, который и без того висел в воздухе. Единственным цементом, удерживавшим вместе ту «великую дружбу», служил алкоголь, и стоило убрать бутылки со стола, как собравшимся оказалось бы не о чем даже помолчать. За столом повисла тяжелая свинцовая тишина: один молча отодвинул рюмку, словно стирая отпечатки пальцев с улики, другой флегматично кивнул, и никто не стал спорить. После этого компания продолжила свои пятничные бдения в прежнем составе — просто одним воображаемым бегуном за столом стало меньше.

Само по себе оглашение точного диагноза никого не вылечило, поскольку привычная доза всегда уютнее и слаще трезвого взгляда. Из того же корня растут культ пятницы, ожидание отпуска и вечернее «расслабление» с бокалом или электронной сигаретой. Вредные привычки образуют лишь верхние ветви дерева, чьи корни уходят в программу ложного Эго, и пока цел этот подземный корень, потребность в анестезии никуда не исчезнет.

Четвертый периметр защиты: эрозия внимания

Первые три оборонительных рубежа еще поддаются прямому вскрытию: страх отступает, если заблокировать импульс бегства и шагнуть навстречу угрозе, статусная спесь осыпается при замедлении ритма, а дофаминовая тяга гаснет при честном взгляде в зеркало. Однако для такого демонтажа необходим один остродефицитный инструмент — собранный в узкий пучок луч направленного внутрь внимания.

Беда в том, что именно этот вычислительный ресурс у современного человека ювелирно изъяли. Главной валютой наступившего столетия стали не золото и не нефть, но когнитивный фокус — способность удерживать сосредоточенность на одной сложной задаче дольше, чем длится смахивание экрана в ленте смартфона.

Никакая серьезная внутренняя работа невозможна без длительного сосредоточения: разорванное клиповое сознание перемалывает любое глубокое прозрение в минутную умственную жвачку и тут же разменивает его на хлесткую фразу для социальных сетей. Внешняя цифровая среда работает здесь безотказным аппаратным подельником Эго. Страх хозяйничает безнаказанно потому, что у мозга не хватает оперативной памяти поймать его за руку, тщеславие пухнет на бесконечном скроллинге чужих витрин, а дежурная порция цифрового дурмана всегда лежит в кармане на расстоянии одного касания стекла.

Чтобы пользователь не заметил устройства этой ловушки, вокруг него возвели индустриальный культ «личной продуктивности». Тысячи наставников по управлению временем, трекеров привычек и утренних распорядков учат одному-единственному навыку: как крутить педали беличьего колеса еще быстрее и техничнее, никогда не задаваясь вопросом о том, куда именно катится само это колесо.

Пятый периметр защиты: проекция тени

За десятилетия юридической практики перед глазами прошли десятки людей, получивших на старте завидный набор возможностей: крупные капиталы, прямой вход в высокие кабинеты, цепкий расчетливый ум и крепкое здоровье. При этом гигантский стартовый ресурс сочетался у них с почти нулевой жизненной отдачей: в бухгалтерском балансе дебет с кредитом сходились до копейки, тогда как в графе смысла зияла пустота.

У каждого из таких деятелей всегда имелось заранее заготовленное, безупречно выстроенное оправдание: в бесплодной растрате сил объявлялась виновной косная Система, коррупция, внешние санкции или тяжелый народный нрав. Словом, во всем винили призрачную касту «Они», которая блокирует любое созидание, расхищает казну и ведет страну к обрыву.

При ближайшем же рассмотрении выясняется, откуда берутся эти неуловимые «Они».

В этой точке включается пятый, самый хитроумный рубеж защиты. Программа собирает собственный непереваренный внутренний осадок человека, включая трусость перед самостоятельным шагом, тягу к застою и готовность урвать кусок в темноте, и подобно мощному проектору выводит эту картинку на внешний экран.

Внутреннее нежелание брать на себя ответственность ловко переписывается в жалобу «здесь не дают развернуться», собственная нечистоплотность на руку проецируется в обвинение «наверху все растащили», а обыкновенное малодушие подается как трезвая дальновидность и житейская осторожность.

Нагляднее всего этот выверт проявляется в ритуальном обличении начальства в закрытых гостиных и дорогих ресторанах, где принято картинно ужасаться упадку институтов. Стоит, однако, разобрать эту конструкцию по винтикам, как обнаруживается сухой экономический факт: именно эта ругаемая среда бесперебойно снабжает обличителей сверхдоходными подрядами, административной рентой и неконкурентными заказами.

Тех, кто громче прочих произносит фрондерские тосты, страшит вовсе не упадок отечества: их повергает в панику перспектива смены распределителей у бюджетного крана. В подобной системе координат фигура внешнего Злодея служит безотказным экраном для сброса собственной теневой алчности и соучастия. Если бы существующий порядок действительно угрожал их коренным интересам, задача решалась бы предметным действием вместо ресторанных вздохов.

Карл Густав Юнг называл этот вытесненный пласт психики Тенью: ненасытная скупость прячется за маской благотворителя, а готовность предать — за громкими речами о рыцарском кодексе. Программа задействует все вычислительные резервы ума, чтобы не допустить признания собственной Тени, поскольку такое признание обрушило бы парадную витрину личности, и ради спасения фасада она заставляет человека яростно крушить собственные пороки в чужих зеркалах.

Хранилище

Перечисленные пять рубежей образуют не случайный набор слабостей, но единую, слаженную оборонительную крепость.

Устройство этой крепости точнее всего уподобить сверхзащищенному подземному банковскому хранилищу, чья главная тайна состоит в том, что центральный бронированный сейф совершенно пуст. Вся работа караула сводится не к охране сокровищ, но к тому, чтобы никто и никогда не заглянул внутрь пустой камеры.

Ради сокрытия этого подлога Программа задействует все пять систем защиты одновременно.

Страх ревет под сводами как аварийная пожарная сирена, поддерживая непрерывный шок и заставляя человека метаться по коридорам без единой секундной передышки, в которую можно было бы остановиться и прислушаться.

Чувство собственной важности возвышается тяжелыми титановыми створами дверей, чья внушительная толщина гипнотизирует наблюдателя и отсекает саму мысль о том, что за столь дорогим замком может скрываться пустота.

Доза эскапизма подает по вентиляционным трубам усыпляющий веселящий газ, мягко оглушая сознание дешевым дофамином и не позволяя протрезветь для постановки неудобных вопросов.

Эрозия внимания бьет по глазам очередями слепящих стробоскопов, чьи беспорядочные вспышки дробят взгляд и не дают лучу сосредоточенного разума задержаться на замковой скважине дольше трех секунд.

Наконец, Проекция Тени расставляет по внешнему периметру движущиеся голографические мишени, чтобы оператор расходовал остатки сил на стрельбу по призракам и физически не успевал обернуться к центральному сейфу.

В результате человек десятилетиями мечется по подземному лабиринту, оглушенный сиреной, ослепленный стробоскопами и одурманенный газом, самозабвенно обороняя от призраков двери собственной пустой клетки.

Просвет

Отличие человека, раскусившего эту механику, от того, кто еще не решался поставить перед собой прямые вопросы, состоит вовсе не в обретении какой-то заоблачной непогрешимости. Просто первый сквозь искусственный дым и мигание ламп начал различать холодные стальные прутья собственной решетки.

Поначалу этот просвет открывается на ничтожные доли секунды — как короткая заминка между внешним раздражителем и заученной, механической вспышкой уязвленного самолюбия.

Экзистенциальная психология называет этот миллиметр зазором, в котором рождается свободный выбор, и именно эта узкая щель в сплошной стене автоматизма оказывается единственной территорией, которая по-настоящему принадлежит человеку. Это не плакатная свобода из рекламных буклетов, но одна живая секунда, когда удар по самолюбию уже нанесен, а шаблонный ответ еще не сорвался с языка, потому что наблюдатель замер и в этой паузе очнулся.

Программу невозможно одолеть в лобовой схватке. Стоит объявить ей войну, как она тут же возглавит поход против самой себя, выпишет почетную грамоту «За победу над Эго», повесит этот орден на грудь и превратит мнимое смирение в свой самый дорогой трофей.

Зато Программу можно высветить. Когда человек волевым решением отключает питание сирен и наводит на механизм ровный, холодный луч прямого внимания, декорации спектакля гаснут, нарисованные враги растворяются, тяжелые створы расходятся в стороны, и в наступившей тишине наконец-то загорается свет.

Глава 2. Симуляция

Не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым, хлеб (Екклесиаст, 9:11)

Анализ общества спектакля лишен какой-либо эмоциональной обиды на эпоху. Симулякр — не враг, но дешевая, низкополигональная копия реальности, предназначенная для массового потребителя.

Когда человек перестает тратить когнитивный ресурс на обслуживание своего синтетического фасада, он не теряет социальный вес. Напротив, он просто выходит из энергозатратной симуляции туда, где лицемерие становится математически нерентабельным: в мир подлинных смыслов, где действуют не нарисованные аватары, но реальные физические силы.

* * *

Пятиэтажная пространственная аномалия площадью далеко за тысячу квадратных метров встречает гостя гостиной с десятиметровыми сводами, где непрерывно гуляет холодное эхо. В эпицентре этого пространственного избытка возвышается статуя ангела крупнее человеческого роста, а над ее безмятежным ликом угрожающе нависают клубные зеркальные шары и фермы сценического освещения. Стены перегружены стягами, новодельными родовыми гербами и скрещенными мечами. Рядом устроена обставленная с полной серьезностью комната для «посвящения в рыцари»: безмолвный манекен, затянутый в парадный казачий мундир, тусклое золото икон, массивные подсвечники и давящие барельефы.

Чуть поодаль, словно венец этого монумента тщеславия, покоится увеличенная копия Звезды Героя и бронзовый бюст самого хозяина с выбитой при жизни эпитафией «Заслуженный меценат», тогда как полы залиты холодным глянцем полированного камня.

Здесь строился не жилой дом, здесь возводился зиккурат.

Его зодчим и главным жрецом выступал генерал-лейтенант казачьих войск, академик академии первичных наук, почетный гражданин, герой и рыцарь — человек, чья грудь ломилась от регалий, ни одна из которых не была связана с реальным военным или научным опытом.

Внешнему наблюдателю этот натюрморт может показаться комичным абсурдом, но с точки зрения инженерии психики здесь разыгралась математически точная трагедия. Звенящие титулы кричат не о величии, они выдают масштаб внутреннего сквозняка. Здесь действует неумолимый закон экзистенциальной физики: чем шире и глубже внутренняя зияющая пустота, тем более тяжелые и дорогие внешние декорации требуются, чтобы ее замаскировать и компенсировать.

Самодостаточный человек вряд ли станет возводить прижизненные пантеоны: их судорожно строит тот, кому физиологически невыносимо и до панической атаки страшно находиться в открытом пространстве без искусственных подпорок. Развернуться внутрь себя больно, поскольку там зияет вакуум, поэтому вся энергия в панике выбрасывается на строительство наружных стен. Каждый барельеф и каждый бутафорский орден выступают здесь не признаком уверенности, но криком системы, требующей от окружающей среды хоть какого-то подтверждения собственного бытия: «Заметьте меня, скажите, что я существую».

Казачий генерал не был опереточным злодеем — он выступал носителем системной Программы, пытающейся компенсировать глубокую внутреннюю пустоту. Если у большинства этот вирус протекает в легкой форме и ограничивается сбором социального одобрения в цифровой среде, то в запущенных стадиях он требует крупного строительного масштаба.

Эволюция деградации

Проследить, как именно человек доходит до состояния, когда фасад полностью вытесняет суть, проще всего по трем последовательным возрастным ступеням.

Двадцать четыре года, бюджетная съемная квартира на окраине: молодой специалист, превозмогая усталость, сводит чужие авансовые отчеты, чтобы закрыть горящий срок сдачи. На столе разложен аскетичный натюрморт эпохи выживания из хлеба, пельменей и дешевого пива. Финансовые ресурсы минимальны, но парадоксальным образом внутри пульсирует кристальная, пуленепробиваемая уверенность в собственной идентичности. Перед наблюдателем действует субъект, который не изображает процесс и не владеет статусом, но прокладывает путь через сопротивление среды на чистой стадии Бытия.

Тридцать лет: статусный юбилей в ресторане, где стоимость ужина равна той прежней месячной аренде квартиры, а сотня гостей съехалась засвидетельствовать социальное восхождение. Произносятся витиеватые тосты о масштабе личности, виновник торжества отвечает снисходительной улыбкой, и запускается элитарный круговорот гордыни. В этом угаре начинает казаться, будто тяжелое стекло графина и коллекционный виски коренным образом отличают юбиляра от парня, ждущего шаурму у вокзала.

В этот момент Бытие незаметно подменяется потребностью Казаться: человек свято верит, что кто-то из этой сотни «полезных контактов» однажды бескорыстно подставит плечо, забывая о том, что сам он уже давно действует исключительно из холодного расчета. На этой стадии каждая деловая сделка и каждый чек из бутика превращаются в алиби для аудиторов внешнего мира и для самого себя через систему внешних зеркал: общество восхищается, а значит, субъект существует. Внутренний ресурс еще не иссяк, однако изменился курс: теперь энергия расходуется не на созидательное горение, но на круглосуточную подсветку фасада на стадии Обладания.

Сорок лет: на этой холодной ступени социального эскалатора типажи становятся почти неотличимыми, причем автор проходил этот маршрут лично и потому лишен права на высокомерный взгляд со стороны. Появляется второй загородный дом и автомобиль, который нет ни одной технической причины менять, но его все равно сдают в зачет нового кузова из-за «статусных обязательств». Открытые страницы в социальных сетях отсутствуют за ненадобностью, когда двери в высокие кабинеты открываются напрямую. Метрдотели в ресторанах обращаются по имени-отчеству, а на запястье покоятся швейцарские часы, чью стоимость способны считать только равные по рангу хищники за столом.

Небрежно брошенная за ужином фраза «Звонили сверху, предлагали кресло, но я отказался…» сопровождается снайперски выверенной паузой, позволяющей собеседнику взвесить всю тяжесть этого отказа. В открытую сеть ничего не выкладывается, однако каждый вечер кто-то живой обязан выступать зрителем этого триумфа в закрытой ложе для «своих». Зеркало сменило раму на красное дерево, но искаженное отражение осталось прежним: наступила завершающая стадия Видимости.

Бытие, Обладание и Видимость образуют три пролета лестницы, каждый из которых поначалу казался движением к подлинной свободе. Однако на верхней площадке человека ждет холодное открытие: при отлаженном быте и появившемся свободном времени внутри становится оглушительно громко от непрерывного фонового гула. Прежде этот экзистенциальный сквозняк глушился шумом повседневной гонки и срочными задачами, но теперь финишная лента пройдена, внешние цели взяты, а внутренняя тревога никуда не исчезла.

Догматы великого спектакля

Три описанных этапа складываются в повороты одного и того же шоссе: с каждым намотанным километром субъект уходит все дальше от исходного кода, внутренний пульс затухает, а внешняя какофония выкручивается на предел.

В этом расхождении кроется трагический абсурд современности: миллиарды людей тратят невосполнимые объемы жизненной энергии лишь ради того, чтобы изобразить себя счастливыми и преуспевающими, хотя можно было бы просто не играть на публику. Миллионы горожан ежедневно выбирают ненавистную службу, чтобы покупать ненужные вещи ради подтверждения статуса перед людьми, к которым они совершенно равнодушны, сжигая отпущенный век в попытке казаться вместо того, чтобы быть.

До сих пор эта системная ошибка рассматривалась как личная беда — внутренний алгоритм, подменяющий живое «я» социальной голограммой. Пока подобная Программа работает в одном носителе, она остается его частной драмой, но когда миллиарды людей синхронно обновляют прошивку, матрица выходит на макроуровень и перекраивает саму ткань общественной реальности.

Социальная среда, перестраивающаяся в глянцевую витрину, возникает не по указке тайного заговора: она складывается как коллективный продукт синхронизированных эгоцентричных умов, одержимых животной потребностью быть замеченными, учтенными и одобренными. Так рождается Общество Спектакля — бутафорская цивилизация, выстроившая вокруг культа «успешного успеха» полноценную рыночную церковь с кассовым аппаратом у алтаря.

У этой мировой постановки имеется развитая теология со всеми признаками тоталитарного культа, где верховным божеством служит отретушированная версия самого адепта — вечно бодрая, непрерывно растущая цифровая копия, не выпадающая из объективов камер. На ее алтарь хладнокровно приносятся в жертву живые привязанности, здоровье и душевный покой. Роль первосвященников здесь исполняют фигуранты списков богатейших людей планеты и глянцевые наставники, чьи цитаты заменили пастве молитвослов.

Священными книгами этого культа стали деловые бестселлеры с кричащими обложками, обещающие спасение через дробление целей и жесткую выработку ключевых показателей эффективности. Ежедневной литургией служат охота за полезными знакомствами и принесение восьмичасового сна в жертву круглосуточной гонке.

Понятие смертного греха в этой системе координат перевернуто с ног на голову: подлость, черствость и предательство переименованы в «гибкость мышления» и «деловую хватку», а главным непростительным пороком объявлены бедность, медлительность и социальная невидимость. Рыночная индульгенция охотно спишет выжженную землю и сломанные судьбы, если в конце квартала зафиксирован двузначный рост выручки, и не простит лишь одного — попытки остаться вне витрины.

Описанный в начале главы особняк с зеркальными шарами выглядит лишь простодушным провинциальным выражением этой догматики. Цифровая среда ежедневно транслирует куда более тонкие образцы: выверенные улыбки, дети как статусные знаки отличия в закрытых школах, отпуска в предписанных точках планеты. Каждый кадр снят с десятка дублей и пропущен через фильтры, имитирующие легкую непринужденность, хотя за кулисами этого парада стоят рецептурные антидепрессанты, тяжелые бракоразводные тяжбы, штаты адвокатов и глухая ночная бессонница.

Паства рангом пониже возводит свои часовни из подручного материала: отфильтрованных снимков, отметок в залах ожидания аэропортов и многозначительных подписей о том, что автор «перерос очередной проект», бюджеты декораций различаются, но символ веры остается единым.

Эта светская религия монотонно внушает адепту одну директиву: потерпи, стисни зубы, доберись до верхнего яруса, закрой следующую сделку — и на вершине система вознаградит победителя полнотой смысла.

Термодинамика экзистенциального тупика

В 2018 году добровольно ушли из жизни три кумира глобальной витрины: Энтони Бурден, мировая звезда кулинарной документалистики, и Кейт Спейд, основательница модной империи стоимостью в сотни миллионов долларов. В том же году оборвалась жизнь музыканта Тима Берглинга, известного под именем Авичи, чьи гонорары сопоставлялись с валовым внутренним продуктом малого государства.

У каждого из них имелись свои тяжелые обстоятельства — клиническая депрессия, тревожные расстройства, многолетний износ нервной системы, поэтому сводить три разные судьбы к плоской схеме было бы неверно. И все же невозможно отмахнуться от сурового факта: все то, что культ достижений сулит человеку в качестве высшего приза, включая неограниченный капитал, мировую славу и полную свободу творчества, находилось в их безраздельном распоряжении. Тем не менее этот взятый Олимп их не спас.

В течение двух месяцев после гибели Спейд и Бурдена статистика добровольных уходов из жизни в Соединенных Штатах Америки показала резкий скачок, превысив расчетный коридор на четыреста восемнадцать случаев. Те, кто шагнул за черту следом, не спасались от голода или долговой тюрьмы. Просто уход людей, стоявших на самой сияющей вершине пирамиды, прозвучал на весь мир как безжалостный сигнал о том, что обещанный наверху воздух оказался вакуумом.

Программа отождествления до судороги боится тихой паузы — той самой секунды бездействия, в которой человек способен остановить бег и ясно увидеть холостое вращение шестеренок внутри собственной груди.

Курс системного обрушения

У матрицы припасен и другой капкан, работающий тише, но удерживающий большинство: тем, кто не возводит дворцы сегодня и не штурмует список миллиардеров завтра, система продает отсрочку бытия. Человека методично убеждают в том, что настоящая, полнокровная жизнь начнется когда-нибудь позже, тогда как нынешний отрезок — лишь репетиция и настройка инструментов перед концертом. Ради этого будущего нужно потерпеть нелюбимую службу, выплатить ипотеку и залить бетонное основание завтрашнего благополучия.

Русская классическая словесность провела вскрытие этого морока отложенной жизни еще за столетие до появления цифровых соцсетей.

В 1915 году Иван Алексеевич Бунин опубликовал рассказ «Господин из Сан-Франциско», чей безымянный герой пятьдесят восемь лет работал без передышки, педантично откладывая собственную жизнь на верхнюю полку. Он копил капитал, расширял дело и лишь на склоне седых лет решил наконец «приступить к жизни», причем сама эта бунинская оговорка выдает страшный диагноз: выходит, предшествующие полвека существования жизнью вообще не считались. Господин из Сан-Франциско исполнял все заповеди нынешнего культа продуктивности: исправно нес службу, платил десятину карьерному росту, ждал заслуженного вознаграждения и наконец ступил на трап.

Он приобретает каюту на трансатлантическом пароходе «Атлантида», который у Бунина выписан как герметичная модель Общества Спектакля. На верхних палубах по минутам расписаны изысканные обеды, игральные столы, гаванские сигары и даже нанятая капитаном влюбленная пара, за жалованье изображающая перед публикой томное счастье. При этом сам господин, по точному замечанию писателя, проделывал все положенные ритуалы в некотором суетливом возбуждении, не оставлявшем ни минуты для живого чувства и сосредоточенной мысли.

Беда бунинского героя крылась не в скудости ума, но в многолетней добровольной ампутации права на внутреннюю паузу ради призрачного «потом».

Развязка рассказа неумолима: коммерсант скоропостижно умирает от удара в читальном зале парохода, так и не успев развернуть подарочную упаковку своей выстраданной «настоящей жизни». Его остывшее тело без лишнего шума спускают в смоляной трюм в длинном ящике из-под содовой воды, чтобы не омрачать досуг пассажиров первого класса. Наверху за залитыми светом окнами продолжает греметь оркестр, поскольку большой Спектакль никогда не прерывают из-за выбывшего статиста.

Три стратегии — один финал

Провинциальный генерал заставлял пустые залы гипсовыми ангелами и бутафорскими крестами, чтобы заглушить внутреннее эхо. Бурден и Берглинг взошли на самую высокую точку мирового признания, где громоздить новые декорации было уже некуда, и задохнулись в разреженном воздухе. Бунинский господин полвека откладывал бытие на старость и скончался в прихожей собственного отпуска.

Эпохи, дарования и житейские тактики здесь полярны, однако клинический исход един: ни возведение крепостных стен статуса, ни взятие мировых вершин, ни бегство в отложенное «завтра» не избавляют человека от внутренней несостоятельности, меняя лишь смету декораций при неизменном сюжете уклонения от встречи с реальностью.

bannerbanner