Полное книгоедство от Н до Я. Опыт занимательного литературоведения и не только

Александр Етоев

Полное книгоедство от Н до Я: опыт занимательного литературоведения и не только

Серия «Non-Fiction. Большие книги»

© А. В. Етоев, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

Н

«На Востоке» П. Павленко

Бывают в жизни фантастические сюжеты, и происходят они обычно с классиками, причем чаще всего после безвременной кончины последних. Один из таких мистических парадоксов произошел с памятником классику советской литературы писателю Петру Андреевичу Павленко (1899–1951), установленным еще при жизни писателя во Владивостоке. Дело в том, что за годы стояния в сквере на одной из площадей города памятник развернулся почти на 30 градусов к западу и стал на 5 сантиметров выше. Это странно вдвойне, потому что слава писателя, которой он при жизни обладал в полной мере, стала с годами ослабевать, если не сказать горше – просто сошла на нет, – и, по идее, памятнику следовало бы укоротиться, он же, наоборот, подрос. И по поводу поворота к западу – логичнее был бы поворот памятника к востоку, ведь главное сочинение писателя, фантастический роман «На Востоке», именно Востоку и посвящен – будущему советского Востока и, шире, всего Востока, одному из возможных будущих.

Великие события, о которых повествует роман, разворачиваются на границе СССР и Маньчжурии, временной охват – с мая 1932 года по март 1933-го, когда японские интервенты напали на Советский Союз и нанесли удар по Владивостоку. Прелюдией к роману послужили «Полемические варианты», изданные в 1934 году приложением к книге Гельдерса «Воздушная война 1936 года», суть которой сводится к следующему: победа в будущей войне достается тому, чья бомбардировочная авиация многочисленнее и мощнее. Павленко, полемизируя с немцем, упрекает последнего в незнании или же игнорировании теории классовой борьбы. Война, по учению классиков марксизма-ленинизма, развязанная империалистической державой, немедленно повлечет за собой социальную революцию, которая сразу же войну и погасит, свергнув одновременно и развязавшую эту войну несправедливую власть.

В романе «На Востоке» японцы в одночасье отброшены от границ армадами советских бомбардировщиков, а восставшее трудовое население завоеванных Японией областей ударяет по врагу на местах. Результат очевиден – уже на второй день войны наши самолеты бомбят Токио, а подключившаяся к делу пехота добивает противника на земле.

И как гимн победе читается последняя, пятая часть романа. Здесь рассказывается о строительстве Сен-Катаямы, города дружбы трудящихся всех народов Востока, сбросивших с себя иго японских завоевателей.

Город уже копошился среди тайги. Деревянные бараки и двухэтажные коттеджи вели шесть длинных улиц. В центре города стоял деревянный Дом бойца, но кино и театр еще только значились. Японоведы из Москвы готовились читать лекции в шалашах и палатках 〈…〉 Четыре улицы были японскими, пятая – корейской, шестая – китайской 〈…〉 Улицы города упирались в цветники, огороды, свинарники, кузницы, сетевязальни. Из владивостокского политехникума волокли коллекции рыб, почв и руд. Профессор Звягин показывал в бараке ловлю ивасей электрической сетью 〈…〉

А через какое-то время, когда «водоемы уже построены»:

Ольга назначила первую встречу со студентами назавтра в девять утра.

– Не пойдет, – сказал Цой. – В девять история классовой борьбы.

– В десять?

– В десять – стратегия и тактика вооруженного восстания.

– Ну, назовите свой час.

– Ноль часов тридцать минут, – ответил Цой. – Другого времени нет. Будут четыре группы по сорок человек с четырьмя переводчиками.

Когда ночью она подходила к лекционному шалашу, Цой скомандовал «смирно» на четырех языках.

– Товарищ лектор! Слушатели рыбного техникума в составе 261 человека готовы к занятиям.

Она развернула таблицы и диаграммы.

Надсон С

Конец восьмидесятых и начало девяностых годов было самым тяжелым временем для русской поэзии. Все потускнело, приникло и окостенело. Публика жила воспоминанием о Надсоне, а поэты перепевали из него.

Такую печальную характеристику дает Максимилиан Волошин состоянию русской поэзии последних десятилетий XIX века. Тот же Волошин, полагая главным поэтическим достижением Пушкина введение им в русский стих четкой и сухой фразы – «прозы» (отчего напевность соседствующих с ней стихов поднималась до «неведомой силы»), Надсона считает едва ли не главным виновником опошления этого направления в поэзии:

Благодарная пушкинская «проза» в стихе вскоре выродилась в однообразный речитатив, и голоса русских поэтов потонули к 80-м годам в однообразной и чувствительной напевности, синтез которой был дан Надсоном.

Не будем забывать, что язвительные строки Волошина о кумире поколения его отцов были сказаны поэтом в 1917 году, когда поэзия в России переживала такой подъем, какого не бывало уже много десятилетий. Блок, Кузмин, Ахматова, Цветаева, Сологуб, Маяковский, Хлебников… Список можно продолжить еще многими именами. А представьте себе, что Пушкин уже выучен наизусть и душа, ищущая новых поэтических впечатлений, не находит вокруг себя ничего, что хоть как-то может ее, бедную, напитать. И вот тут-то приходит Надсон со своими утешающими напевами:

Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,Кто б ты ни был, не падай душой…

Или:

Не говорите мне: он умер, – он живет,Пусть жертвенник разбит, – огонь еще пылает.Пусть роза сорвана, – она еще цветет,Пусть арфа сломана, – аккорд еще рыдает!..

Сочинения Надсона в общей сложности (с 1885 по 1917 г.) издаются суммарным тиражом более 200 тысяч экземпляров. В 1886 году поэту за его книгу «Стихотворения» присуждается Пушкинская премия. Это ли не всенародная популярность? Пусть на безрыбье, но почему нет. Разве я не прав, господин Волошин?

Нансен Ф

Какую-то часть жизни я прожил в Ленинграде на улице имени великого русского полярного морехода Георгия Яковлевича Седова, который два года, с 1912-го по 1914-й, возглавлял экспедицию к Северному полюсу на «Святом мученике Фоке». Много раньше, лет примерно в 10–12, я прочел роман Жюля Верна о капитане Гаттерасе, ценой невероятных трудностей и лишений поднявшемся выше восемьдесят второго градуса северной широты и достигшем Северного полюса. Надеюсь, два этих факта дают мне право написать несколько строчек еще об одном отважном покорителе Севера – норвежце Фритьофе Нансене.

При жизни этого человека называли современным викингом. Еще будучи юношей, он совершил свою первую северную экспедицию – лыжный переход через материковые льды Гренландии. Кстати, обманчивое название «Гренландия» – «Зеленая страна» – придумано было специально для того, чтобы заманивать туда легковерных людей. Ну вроде как рай на севере, загадочная Ультима Туле, где круглый год лето, на деревьях растут пироги с повидлом и повсюду из зеленой земли бьют веселые фонтанчики алкоголя. Автор выдумки – Эрик Рыжий, в конце X века н. э. открывший этот ледяной остров.

Нансен к числу людей легковерных, конечно, не относился, и цель его похода была не связана с мечтами о земном рае. Он был, во-первых, человек подвига и, во-вторых, человек науки. Каждую свою полярную экспедицию он тщательно описал и запротоколировал, и эти труды исследователя давно стали памятниками его отваги. Особенно последняя книга – «„Фрам“ в полярном море», – дающая детальное описание экспедиции 1893–1896 гг.

Жизнь таких людей, как Фритьоф Нансен, по сути, оправдывает существование самого человечества. Во всяком случае, вселяет надежду, что не все в мире замыкаются исключительно на себя, а есть такие, кто видит новые горизонты и стремится к ним, несмотря на трудности и преграды.

Наполеон

Михаил Назаренко у себя в ЖЖ приводит старую еврейскую байку о Наполеоне и портном (процитированную по сборнику: Еврейские народные сказки, предания, былички, рассказы, анекдоты, собранные Е. С. Райзе / Под ред. В. Дымшица. СПб., 1999). Вот она:

Когда французский император Наполеон Бонапарт бежал без оглядки из России во Францию, он по пути не раз останавливался в местечках и ему приходилось ночевать в бедных еврейских домах. Однажды, спасаясь от русских партизан, Наполеон вбежал в дом еврея-портного и попросил хозяина спрятать его от мужиков, которые гонятся за ним с вилами. Портной и спрятал императора в постели под периной. Только он это сделал, как в избу ворвались партизаны. Осмотрели все углы в доме, никого не нашли и решили уйти, но перед уходом один партизан изо всех сил ткнул вилами в постель. Вскоре личная охрана императора выгнала партизан из местечка.

Наполеон решил отблагодарить еврея-портного за свое спасение и говорит ему:

– Знай, я – император французов. Я не хочу оставаться перед тобой в долгу и готов выполнить три твоих желания. Скажи, чего ты хочешь, я все для тебя сделаю.

Еврей, недолго думая, просит:

– Велите, ваше величество, своим людям починить мне крышу, а то она прохудилась – дождь так и льет в дом.

Наполеон удивился такой неприхотливости бедняка-еврея и тут же отдал распоряжение починить крышу.

– У тебя осталось еще два желания, – напомнил он еврею. – Говори, все будет исполнено.

Портной почесал в затылке, раздумывая, чего бы ему такого попросить у императора.

– Ваше величество, – сказал он наконец. – В нашем местечке живет один француз-портной, мой главный конкурент, и я из-за него терплю убытки. Увезите его с собой во Францию, и я вечно буду вам благодарен.

«Глупый еврей, – подумал про себя Наполеон, – и просьбы у него глупые».

Однако же распорядился приготовить, чтобы вывезти имущество француза-портного.

– Ну а сейчас у тебя осталось последнее желание, – сказал он портному. – Говори.

Долго думал портной, но так ничего и не придумал. Самого главного он добился – крыша починена и от конкурента избавился, а о чем еще просить – ума не приложит. Думал-думал и наконец спрашивает:

– Мне только одно интересно узнать, что вы, ваше величество, чувствовали в тот момент, когда лежали под периной, а мужик тыкал вилами?

Тут Наполеон рассвирепел, затопал на еврея ногами:

– Как ты смеешь издеваться над императором? Заковать его в цепи! Расстрелять!

Сказано – сделано, портного тут же заковали в цепи. Не прошло и часа, прибыл конвой и повел еврея за околицу местечка. Поставили его на пригорок, в двадцати шагах выстроили шесть стрелков. Они вскинули ружья, прицелились и… еще минута – и портной лежал бы бездыханным на траве. Но тут вдруг послышался топот копыт. Примчался, размахивая письмом императора, гонец. Казнь была отменена. В письме, переданном портному, император написал: «Ты хотел знать, что я чувствовал, лежа под периной, – теперь ты это знаешь. Так я исполнил и третье твое желание».

Концовка чем-то напоминает историю Достоевского-петрашевца, ту ее часть, где казнь заменяется «мертвым домом». Впрочем, это так, к слову.

В связи же с приведенным рассказом мне вспомнился старинный раёк о Наполеоне и пленном казаке. Цитирую по книге «Петербургский раёк» (СПб.: Гиперион, 2003):

А вот, господа, вспомянем и старое иногда.

Вот перед вами славный Наполеон, пленного допрашивает он.

За ним стоит верный его маршал Мюрат, который драться всегда рад.

А там гренадер на часах, в престранных усах.

Вот взял подзорную трубу Наполеон, поглядел на пленного он:

– Ты, братец, что за птица?

– Иван Васильев, по прозванию Синица.

– Кто ты таков?

– Из донских казаков.

– Как ты сюда попал?

– Меня драгун ваш в полон взял.

– Ну что, каково мы деремся?

– Нешто, хорошо, да и мы не поддаемся!

– Экая, брат, у тебя борода!

– Такая у нас мода всегда!

– Небось со мною не в бабки играть?

– Ваше величество, умеете пару поддать!

– Что, много ль у вас там полков?

– Про то знает лишь писарь Попов.

– А много ли пушек стоит?

– Я счет не умею сводить.

– Где брод и мосты на реке?

– Не знаю, они от нас вдалеке.

– Что ваш генерал?

– Без вести пропал.

– Ну а полковник?

– Давно уж покойник.

– Дорога эта ведет, брат, куда?

– Туда.

– Откуда?

– Оттуда.

– Ну, право, брат, чудо! Мастер же ты отвечать!

– Не умею я, батюшка, лгать.

– Хват же ты, молодец!

– Спасибо, родимый отец!

– Ступай же, казак, ты домой, исполнил ты верно солдатский долг свой. Руки ему развяжите, червонцев в карман положите. Скажи своим молодцам, что скоро я бал им задам, попотчую железом и свинцом, на чистом поле попляшем потом! Прощай, борода! Проводите его за лагерь, туда!

– Щастливо оставаться, рады мы с вами, батюшка, драться.

– Нечего сказать, мастер ты в свинцовый мячик играть! Экой народ, его ничего не берет!

– Завтра чем свет, господа, собраться всей армии сюда. Мы город пойдем штурмовать, прошу у меня зори не проспать!

– Подайте мне карту и план, да кофе налейте стакан.

Все эти пространные цитаты я привел исключительно ради последней строчки – той, где «план да кофе стакан». Больно уж она хороша. Сам же Наполеон Бонапарт, по правде, меня мало интересует.

Народная поэзия

Что такое народная поэзия? Это когда автор размывается на общем народном фоне и практически утрачивает свое авторство. Отсюда и определение народных стихов: народными называются такие стихи, которые потеряли своего автора. Народными также можно считать стихи, когда человек, их сочинивший, не претендует на звание поэта и дарит стихи любому, кто в них нуждается (на день рождения другу, подруге, сослуживцу, школьной учительнице, начальнику). Пусть даже известно имя этого сочинителя, все равно стихи уже оторваны от него и переходят в народные.

Кстати, и с поэтами-профессионалами такое тоже бывает – когда их родное детище покидает родительское гнездо и уходит гулять в народ.

В моей домашней коллекции есть много интересных примеров подобного народного творчества.

Вот некоторые из них.

УФИМСКИЙ ГОРОД

Над Белой рекой величавоУфимский наш город стоит.Красиво, уютно в нем стало,И древность свою он хранит.В начале двадцатого векаВесь город застройку начал,Он сделан рукой человека,Красавец Башкирии стал.Тот облик на взор изменился,Тех ветхих домов уже нет.Булыжник с дорог удалился,Повсюду асфальт и паркет.Стоят корпуса все высоко,Есть парки, сады и леса.Наш город увидишь далеко,Как будто он врос в небеса.Прекрасно на Белой весною.На быстрой моторке плывешь,Любуясь природой, Уфою,Тем самым душой отдохнешь.

НЕСБЫВШАЯСЯ МЕЧТА

С тобой мы с юных лет встречались,У нас одни были мечты —Порой мы грустно расставались,И в этом знала только ты.Я увлечен тобой безмерно,Не сможет так любить иной!Клянусь, что будет неизменно,Лишь только б ты была со мной.Руки своей мне обещала,Ответ желанный долго ждал,Но вдруг в согласьи отказала,Сказав, чтоб больше не встречал.В случайной встрече мы с волненьемСтеснялись руку протянуть.Ее спросил я с уваженьем,Нельзя ли нам любовь вернуть?Она в ответ тогда сказала:Тебя ждала я много лет,Моя любовь к тебе увялаИ к ней возврата больше нет.С тех пор мы больше не встречались,Во всем повинны я и ты.Успехи нам не увенчались,В связи несбывшейся мечты.

МЕЧТА

Мечта, мечта волнует нас всегдаОна как птица как звездаКак непокорная судьбаНе любит клеток никогдаЕсли мечта сядет на лужокТы сделай бешанный прыжокИ будешь рад своей судьбойНавеки будешь рад своей судьбойМечту хватай пока она сидитОна взмахнет крылом и улетитТогда ты распрощаешься с мечтойИ будешь проклят ты судьбойИ будешь проклят матушкой-судьбойНе плачь быть может снова прилетитИ снова сядет на лужокТы сделай бешанный прыжокА не поймаешь – улетит.

У приведенных стихов есть авторы, но имя их такое же общее, как имя ветра или голос гвоздя, скребущего по стеклу машины. Поэтому они с полным правом принадлежат народу.

P. S. Вот еще для любителей подобного чтения несколько характерных примеров:

Почему-то настроение упало,Может потому что солнце пропалоПтицы невесело песни поютА люди по-прежнему счастье куютА песня веселой должна быть всегдаХоть грустно бывает нам иногдаПесня помочь нам может в бедеЛишь не заботится она о себеИ нету прекраснее песни земнойОна будет вечно летать за тобойЛетать она будет на крыльях любвиИ эхом споют за ней соловьи.

ЛЕГЕНДА О ДАНКО

Жили люди на земле давным-давноКроме счастья они не знали ничегоБыли счастливы и веселы ониНо напали вдруг жестокие врагиИ прогнали их в болота и лесаГде была одна ночная мглаИ покинула надежда их совсемНету выхода казалось тогда всемНо пришел на помощь юноша одинБыл он смел и потому непобедимГрудь свою не жалея разорвалИ оттуда свое сердце он досталВпереди с горящим сердцем он пошелИ людей в степь широкую привелНе пожалел сердца Данко своегоТак не забудем товарищи его.

ГИМН ПЕРЕСТРОЙКИ

(Программа партии Всемирно-демократического государства)

Отбросим старые ученья,Научно мыслить мы начнем,Поймем земное назначенье,Обиды мелкие затрем.Лишь руководствуясь наукой,Мы сможем счастье обрести:Паразитизм и садизмСо всей Земли смести.Когда ж мы будем только слушать,За нас за всех зло будет кушать,А чтоб заставить хлеб есть свой,Дай плутократу судный бой.Он не один, их целый строй,Но ты будь смел и крепко стой.Трудящихся намного больше,И власть труда должна быть дольше.Начни с того, что требуй прав,Закончи тем, что делом правь.Сперва с военной кончим гонкой,Потом с всеобщей потогонкой.Наступит равенство для всех,И главным шумом будет смех.Нужна любовь, а не вражда,Природа будет спасена.Мы долго в страхе все терпелиКульт, ложь, цензуру и застой,А наяву мы громко пели:«Отец», «Заступник», «Дорогой».Теперь не выставят нам тройкиНи бог, ни царь и ни герой,Свершим повсюду перестройку«Своею собственной рукой».Должны мы все объединиться,Чтобы от смерти мир спасти,Умно бороться и трудитьсяИ до конца свой крест нести.Объединение всех гражданПрограммной целью назовем:«Демократической всемирной» —И без границ мы заживем.Но чтобы так все получилось,Чтобы потомкам счастье дать,ПВДГ должны мы дружноВезде и всюду поддержать,Создать ее ячейки срочно,Без дополнительных речей,Тогда все дело будет прочно,Приобретем везде друзей.

P. P. S. Приношу благодарность Елене Владимировне Гуляевой, бывшей моей коллеге по редакторской деятельности, за предоставленные в мое распоряжение примеры стихов, лишившихся авторства.

«Настоящие сказки» Л. Петрушевской

Если составить список самых смешных книг, изданных в нашей стране за последние двадцать лет, и еще один, только самых грустных, то большинство имен авторов войдет и в тот и в другой.

С. Довлатов, Вен. Ерофеев, Юз Алешковский, Вл. Войнович, Вяч. Пьецух, Б. Вахтин, Евг. Попов…

Сюда же непременно попадет и Л. Петрушевская со своими «Настоящими сказками».

«Нельзя смеяться над больными» – говорит народная мудрость.

«Можно, – отвечает книга Л. Петрушевской, – если больна душа. Если она, как души тех горожан из сказки Евгения Шварца, которых искалечил дракон, – безрукая, безногая, глухонемая, цепная, прожженная или мертвая».

Л. Петрушевская и Евг. Шварц.

Имя нашего великого сказочника вспоминается не случайно, когда читаешь книгу Л. Петрушевской. И вовсе не потому, что формально она продолжает традицию современной сказки. И тем более не по той причине, что вещи и Шварца, и Петрушевской блестяще написаны.

Дело в другом.

А именно – в отношениях авторов и своих героев: какой любовью они их любят, какой ненавистью они их ненавидят.

В сказке все на виду. «Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь», – писал Шварц в прологе к «Обыкновенному чуду».

Читая «Настоящие сказки» и сравнивая их со сказками Евгения Шварца, видишь, насколько разными голосами говорят авторы.

Шварц – учитель и врач; он учит «как» – лечить душу, убить дракона.

Петрушевская ничему не учит. Она просто ставит диагноз. И уж дело самих больных – лечиться им или жить как есть, с прожженной или дырявой душой.

Это принцип того направления в современной прозе, к которому принадлежит Петрушевская. Она намеренно стоит вне – вне идеологии, вне борьбы: показывает, но не учит.

Сказки ее действительно «настоящие», то есть о настоящем, полны деталей, очень реалистичны, взяты из самой жизни, из темных ее глубин.

В них присутствует инфернальный ужас – вещь для сказки вообще характерная, особенно для сказки народной. В свое время это замечательно подметил А. Платонов и передал в своем «Волшебном кольце».

Если приглядеться внимательно, действуют в ее сказках не люди. Это кукольный театр, и все его персонажи – куклы. Они играют в людей, наряжаются в людские одежды, льется клюквенный сок, который заменяет им кровь, они совершают подлости, которые считают за подвиги, расталкивают других локтями, любят и предают любовь. Словом, действуют примерно как люди. Жестокая сторона жизни для большинства из них – привычка и норма. Уязвимость, хрупкость и беззащитность – слова для них почти иностранные.

Но вся эта нарочитая невсамделишность создает атмосферу правды, удивительной достоверности и заставляет думать.

Люди-куклы у Петрушевской – это материализация наших с вами нынешних страхов: страха перед неистребимым хамством, грубой силой, нищенским бытом, жестокостью, бессердечием, неотвратимостью смерти.

Герои этих сказок обречены, затянуты смертельным водоворотом. И лишь волшебное слово автора искусственно, безо всякой логики выносит их на счастливый берег.

Но мы-то знаем, что зло не побеждено, оно просто прикрыто тряпкой с надписью «Счастливый конец»; и оттуда, из-за тряпичной ширмы, слышатся визг и хохот и довольный голос дракона: «Вранье, вранье. Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил».

Наши

На петербургском форуме, посвященном вопросам российского просвещения (см. «Космос»), досталось и движению «Наши». Директор Эрмитажа Михаил Борисович Пиотровский обрушился на них, заявив: «Как кому-то могло прийти в голову основать движение с таким названием? Об этом же все написано у Достоевского в „Бесах“». Действительно, в романе Достоевского именно так себя называли заговорщики-радикалы – «наши».

Для тех, кто не помнит или романа не читал, напоминаю, вернее, цитирую слова Петра Верховенского, главного революционного персонажа «Бесов»:

Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!

Также «наши» – «хохотуны, заезжие путешественники, поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу; генералы, перебежавшие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос…»

Это перечень, а вот вывод:

В том-то и ужас, что у нас можно сделать самый пакостный и мерзкий поступок, не будучи вовсе иногда мерзавцем!.. В возможности считать себя, и иногда почти в самом деле быть, немерзавцем, делая явную и бесспорную мерзость, – вот в чем наша современная беда!

На апелляцию директора Эрмитажа к великому писателю-классику нашелся, впрочем, аргумент повесомей. Ректор моего родимого Военмеха резонно возразил Пиотровскому, что патриот нужен нашему отечеству больше, чем просто профессионал.

Если честно, мне обидно за слово «наши». Для меня это дворовое детство, мальчишеские игры в войну, двор на двор, парадная на парадную, прятанье в дровяных сараях, от которых ныне и следа не осталось, потому как на стыке 50–60-х город перешел с печного на центральное отопление и единственным недолгим напоминанием об ушедшей эпохе остались печи-голландки, которые потом повторили судьбу сараев из-за дефицита жизненного пространства.

Вот такая тема и такие вариации на нее.

P. S. Этим летом (июнь 2008-го), выезжая из Ялты, видел у дороги плакат, пропагандирующий некое общественно-патриотическое объединение «Мы». Вот уж действительно печальна участь людей нечитающих – в точности повторить название известного романа Замятина!