Летописец Чужих Легенд :Гильдия Старого Моста

— Это за песню, которую ты не дописал.

— У меня остался целый второй куплет.

— Допишешь — посмотрим.

Она спустилась, оставив его одного перед дверью. Лоран постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и решил, что мир по-прежнему устроен приемлемо, хотя в отдельных местах нуждается в редактуре.

Утром дождь прекратился, но дорога сохранила к нему личную неприязнь.

Лоран выехал после позднего завтрака на серой кобыле по имени Милость, которая не проявляла качества, указанного в имени, ни к седоку, ни к лужам. Лютню он вёз за спиной в промасленном чехле, железную метку Сива — во внутреннем кармане. Там она время от времени касалась рёбер, напоминая о себе холодом, хотя день становился теплее.

Город показался за поворотом дороги постепенно: сначала башни восточных ворот, затем черепичные крыши, дым мастерских и широкий изгиб реки. Старый мост находился ниже по течению от нового каменного, который купцы предпочитали изображать на печатях. Старый был уже, темнее и держался на трёх массивных опорах, почерневших у воды. По нему всё ещё шли телеги. Значит, название пережило назначение, как часто случается с мостами, титулами и хорошими песнями.

Здание гильдии стояло у западной опоры, немного в стороне от торговой улицы.

Лоран остановил Милость.

В письме нанимателя упоминались древний зал, славные традиции и одно из старейших братств восточной дороги. Всё это оказалось правдой, если относиться к словам великодушно. Дом был древним настолько, что верхний этаж заметно нависал над нижним и, вероятно, раздумывал, не продолжить ли путь без него. Вывеска с мечом и мостом выцвела почти до серого. На крыше не хватало нескольких плиток. Возле двери двое людей спорили над сломанной тачкой, а из трубы шёл дым цвета, который редко обещает хороший завтрак.

Над входом сохранилась надпись:

Гильдия Старого моста

Под ней кто-то мелом добавил:

Кредиторам вход после полудня

Лоран перечитал письмо. Потом вывеску. Потом снова письмо, словно при втором чтении между строк могла обнаружиться другая гильдия.

Милость фыркнула.

— Не начинай, — сказал ей Лоран. — Тебя хотя бы не наняли воспевать это место.

Он посмотрел на покосившуюся крышу, привязанную к перилам дверь и человека, который пытался починить тачку рукоятью боевого топора.

Если здесь жили герои, они явно задолжали кровельщику.

Глава 2. Гильдия Старогомоста

Человек с боевым топором проигрывал тачке.

Тачка держалась стойко: одно колесо смотрело на город, второе — в сторону реки, а между ними лежал мешок извести, безучастный к исходу сражения. Человек, широкоплечий и рыжебородый, загнал рукоять топора под перекосившуюся ось и теперь давил на неё всем телом. Топор был хорош. Ось тоже когда-то была хороша. Их встреча не сулила будущего ни одному.

Лоран наблюдал достаточно долго, чтобы убедиться: представление не предназначено для публики.

— Если вы собираетесь убить тачку, — сказал он, не слезая с Милости, — бейте в мешок. Он выглядит главным.

Рыжебородый выпрямился. Ростом он оказался почти с орка, только шире, а круглые человеческие уши при такой наружности выглядели странной уступкой природе. Нос у него был сломан в двух местах и сросся с явным нежеланием выбирать одно направление. На кожаном фартуке белели пятна муки, золы и чего-то синего; за поясом торчали клещи.

— Колесо заклинило, — сообщил он.

— Тогда топор непременно поможет. Особенно если тачка признается, кто её послал.

Человек посмотрел на топор, потом на тачку. В его лице медленно возникло подозрение, что над ним смеются, но мысль эта была непривычной и потому продвигалась осторожно.

Из открытого окна над дверью высунулась женщина.

— Гарт! Сними мешок, — крикнула женщина из окна.

— Колесо не идёт.

— Я вижу. Сними мешок.

Он спешился, обошёл Милость и приподнял край тачки. Штырь оси наполовину вышел из разбитого гнезда. Нужно было всего лишь снять мешок, поставить колесо прямо и выбить втулку обратно чем-нибудь менее историческим, чем боевой топор.

Гарт молча поднял мешок одной рукой.

Это заставило Лорана пересмотреть несколько шуток, которые он собирался произнести.

Через минуту колесо стояло ровно. Рыжебородый толкнул тачку, та покатилась и, кажется, сама удивилась успеху.

— Ты мастер? — спросил Гарт.

— В отдельных областях.

— По колёсам?

Лоран хотел ответить красиво, но Гарт уже поднял рукояти тачки и покатил её во двор. Починенное колесо скрипело на каждом обороте, зато теперь скрипело в нужную сторону.

Женщина в окне захлопнула ставню. Лоран решил счесть это приглашением.

Внутри гильдия пахла мокрым деревом, жареным луком и лекарственной мазью. После обещанных в письме «древнего зала и славных традиций» Лоран ожидал хотя бы пару знамён, каменный очаг и лестницу, по которой когда-нибудь спускался король. Знамя нашлось одно, старое до полной неразличимости герба. Очаг был кирпичный, с трещиной поперёк трубы. По лестнице спускался невысокий гоблин с кипой белья; ему навстречу поднимался мужчина в кольчуге, на ходу застёгивая мокрый плащ, и обоим пришлось молча договариваться, кто уступит дорогу. Уступил мужчина. Гоблин даже не замедлил шага.

Зал оказался длинным и тёплым. Не красивым — для красоты ему недоставало денег, одинаковых стульев и хотя бы одной стены, не участвовавшей в многолетнем споре с сыростью, — но тёплым. У дальней стены тянулась стойка бара. Над ней висели кружки, связки сушёных трав и рог существа, которому при жизни следовало внимательнее выбирать противников. Справа занимала почти всю перегородку доска контрактов, утыканная листками разных размеров. Слева четверо доедали кашу. За стойкой спорили о вчерашнем счёте; с кухни потребовали вернуть нож, который кто-то унёс вместе с сыром; возле двери женщина выжимала плащ прямо на пол, пока мальчишка с перевязанным ухом искал вторую перчатку. Никто не обратил на Лорана больше внимания, чем требовали лошадь во дворе и дорожная пыль на сапогах.

Под стойкой стояла корзина с вещами для ремонта. Из неё торчал кожаный наплечник с двумя глубокими когтевыми прорезями; к оборванному ремню привязали бирку с фамилией хозяина и временем, когда за ним придут. На бирке оставили место для цены новой пряжки.

Лучший стол стоял возле очага. Свет падал на него из двух окон, спинка угловой скамьи закрывала от сквозняка, а до стойки было ровно столько шагов, чтобы хозяин замечал пустую кружку, но не слышал тихий разговор.

Стол был занят.

На нём спал огромный серый кот.

Кот занимал середину, растянувшись на боку с уверенностью землевладельца. Одно ухо было надорвано, морда изборождена старыми шрамами, а передняя лапа лежала на сложенном листе так, будто животное ознакомилось с документом и наложило запрет.

Лоран снял перчатки.

— Наконец-то кто-то производит впечатление.

— Не трогайте господина Крюка, — сказала женщина за высокой конторкой у доски контрактов. — Он член гильдии дольше половины присутствующих и полезнее трети.

Это была та самая женщина из окна. Теперь Лоран видел её целиком и понял, почему Гарт подчинился голосу. Она не казалась крупной: прямая спина, узкие плечи, тёмное платье без единой оборки. Но всё в ней было расположено с той точностью, с какой раскладывают хирургические инструменты. Чёрные волосы она собрала в тугой узел, уже тронутый серебром у висков; на левой щеке темнела маленькая родинка, а под нижней губой — белая полоска старого пореза. Чернильные пятна на среднем и указательном пальцах доходили до ногтей. Такие руки не отмывают к ужину, потому что вечером предстоит считать снова.

— Сколько пользы приносит кот? — спросил Лоран.

— Больше, чем человек, который опаздывает на девять дней.

Она не повысила голоса. Ей это не требовалось.

Лоран достал письмо.

— Лоран Вей. Писатель, музыкант и, судя по встрече, должник.

— Иоланта Рес. Распорядительница контрактов. Должников я записываю в другую книгу.

Она приняла письмо, не глядя на печать, и положила рядом с раскрытым журналом. На странице теснились столбцы имён, сумм и дат; несколько строк были перечёркнуты одной решительной чертой.

— Вы должны были прибыть к первому дню месяца.

— Дорога сопротивлялась.

— Дорога лежит на прежнем месте.

За левым столом скребли ложкой о миску. В ту же минуту дверь снова открылась: мужчина в кольчуге вернулся за перчаткой, нашёл её под скамьёй и ушёл, пропустив внутрь ещё один порыв сырого воздуха. Иоланта придержала ладонью две расписки, чтобы их не сдуло, и продолжила разговор.

— Лошадь во двор. Конюшня за кухней, третье стойло. Гарт покажет.

— Её зовут Милость.

— Если кусается, повяжите красную тряпку на дверь стойла, — сказала Иоланта, не поднимая головы от журнала.

Вошёл Гарт, неся на плече спасённый мешок. Тачку он оставил снаружи — вероятно, чтобы та осмыслила случившееся. Проходя мимо, он кивнул Лорану с уважением человека, признавшего чужую власть над колёсами.

— Гарт покажет стойло и вашу комнату, — продолжила Иоланта. — Потом мастер хочет вас видеть.

— Комната с кроватью? — уточнил Лоран.

— Под крышей. Окно не закрывается, Гарт дойдёт до него после оружейной.

— Вы опасно близки к роскоши.

Иоланта записывала его прибытие. На край конторки уже легла чужая рука с распиской, и Лоран уступил место.

Он уже поворачивался к выходу, когда кот на лучшем столе приподнял голову, посмотрел на него единственным открытым глазом и медленно втянул под себя лист. На мгновение показалась строка: «Очистка винного погреба. Крысы. Оплата…»

Потом лапа легла обратно.

Лоран не интересовался крысами. Особенно деловыми.

Комната находилась под самой крышей и честно соответствовала описанию. Кровать имелась; окно не закрывалось; дверь снаружи запиралась лучше, чем изнутри. О прежнем жильце напоминал ножевой надрез на подоконнике и выжженный круг на потолочной балке. Лоран решил не выяснять, были ли эти следы связаны.

Он поставил дорожный сундук возле кровати, но не открыл. Лютню положил поверх одеяла. Милость в третьем стойле встретила его попытку снять седло выражением глубокой личной обиды, зато овёс приняла без колебаний. В соседнем стойле стоял чёрный мерин с белой звездой на лбу и бинтом вокруг задней ноги. Между досками перегородки виднелись вырезанные имена — десятки, одно поверх другого. Некоторые сопровождались датами. У одного было только два слова: «Вернулся сам».

Во дворе Гарт уже грузил мешок обратно в тачку.

— Иоланта писала письмо? — спросил Лоран, догнав Гарта возле тачки.

Тот кивнул и толкнул рукояти. Мешок качнулся; Лоран придержал его, пока колесо проходило выбоину.

— Я начинаю её бояться.

— Это правильно, — сказал Гарт.

Потом он показал на открытую дверь за баром и повёз известь дальше.

Кабинет мастера располагался не наверху, как полагалось людям, любящим власть и лестницы, а в маленькой комнате за баром. Дверь была открыта. Лоран постучал по косяку и услышал:

— Если вы кредитор, я умер. Если лекарь — пошёл на поправку. Если Вей — заходите.

Мастер гильдии сидел у окна и чистил яблоко тонким ножом.

Первым Лоран заметил не возраст и не шрам, а то, как старик держал нож. Большой палец лежал слишком близко к лезвию, движения были короткими и точными, кожура сходила одной непрерывной полосой. Так работают люди, которые тысячи раз повторяли опасное движение и давно перестали считать его опасным. Только левая рука подводила: два пальца не сгибались, и яблоко приходилось придерживать ладонью.

Мастеру было за шестьдесят. Волосы, почти белые, он стриг коротко, бороду — ещё короче. На нём был старый зелёный камзол с новым воротником и тремя разными пуговицами. Шрам начинался под правым ухом, пересекал шею и исчезал под тканью; из-за него голова чуть клонилась влево, словно мастер всю жизнь выслушивал собеседников одним и тем же боком.

— Лоран Вей, — сказал Лоран.

— Тейрен Авель. Садитесь.

Единственный свободный стул был завален бумагами.

— Это проверка?

— Нет. Бумаги.

Лоран переложил стопку на подоконник. Верхний лист назывался «Расходы на восстановление южной стены» и был датирован тремя годами ранее.

— Стену восстановили?

— Она всё ещё южная. Мы решили не торопить события.

Тейрен срезал последний виток кожуры, разделил яблоко и протянул половину гостю. Лоран принял. Яблоко было кислым до честности.

— Ваши песни мне нравятся, — сказал мастер.

— Вы человек вкуса.

— Особенно та, где капитан Тир одерживает победу у Красных ворот.

— Хороший выбор.

— Я был у Красных ворот.

Лоран перестал жевать.

— Разумеется, были.

— Капитан Тир всё сражение просидел в нужнике с расстройством живота.

— Во втором издании эта подробность признана нарушающей композицию.

— Победу одержала его жена.

— В третьем она получила две строки.

— Одну. Вторая была о коне.

Лоран положил недоеденное яблоко на край стола.

— Если вы пригласили меня из-за старой обиды, должен предупредить: цена удовлетворения растёт пропорционально расстоянию, которое я проехал.

Тейрен усмехнулся. Улыбка на его лице была редкой вещью, не вполне приспособленной к употреблению; правый угол рта из-за шрама почти не двигался.

— Я пригласил вас потому, что эту песню знают от Вельских ворот до побережья. Тир умер как победитель, его жена — как вдова победителя, а половина тех, кто там действительно дрался, не попала даже в примечания. Это работа. Хорошая работа. Просто сделана она не для тех людей.

— Вы наняли меня, чтобы я извинился перед покойниками?

— Покойникам извинения безразличны. Живым иногда тоже. Я нанял вас разбирать архив.

За окном Гарт что-то уронил. Железо ударилось о камень, во дворе коротко выругались, затем тачка снова заскрипела мимо окна. Тейрен дождался, пока шум стихнет.

— В письме упоминалось великое повествование о подвигах одного из старейших братств восточной дороги, — сказал Лоран.

— Архив нужен для повествования. Иоланта покажет.

— Она заманила меня сюда ложью.

Тейрен отрезал себе кусок яблока и только тогда взглянул на гостя.

— Мы старые. Братство у нас есть. Дорога к востоку тоже ведёт. Что вы сочли ложью?

— Надо у неё поучиться, — сказал Лоран.

— Это дорого.

Мастер подвинул к нему папку.

Лоран открыл папку. Его подпись красовалась на последней странице — свободная, размашистая и поставленная вечером, когда трактирщик открыл вторую бутылку арданского.

— Архив за последние двенадцать лет, — сказал мастер. — Отчёты групп, записи заказчиков, выплаты, жалобы, карты, свидетельства. Половина написана людьми, которые считают глаголы излишеством. Вторая половина — людьми, считающими себя поэтами. Иногда это одни и те же люди, и тогда особенно тяжело.

— Найдите писаря.

— Было трое. Последний ушёл в монастырь, — ответил Тейрен.

— После чтения?

Тейрен поискал нужную страницу и не ответил.

— Кроме архива, будете принимать устные отчёты после заданий и приводить их в вид, пригодный для хранения. Иногда составлять объявления. Иногда — тексты для ратуши. Иногда играть в зале, если люди готовы платить.

— А великое повествование?

— Если останется время.

— А слава?

— Если останется гильдия.

Вот теперь старик смотрел прямо на него.

Лоран умел узнавать нужную паузу. В песне после такой следовало опустить голос и открыть настоящую ставку. В кабинете ничего не произошло. Тейрен просто ждал. На столе лежал договор, у окна кисло пахло яблочной кожурой, а за стеной кто-то потребовал записать ему кружку в долг.

— Сколько? — спросил Лоран.

— Что?

— Сколько осталось гильдии?

— Иоланта говорит, три месяца. Я говорю, пять.

— Почему разница?

— Она умеет считать.

Лоран взял договор. Жалованье было скромным, но не оскорбительным; бесплатная комната объясняла матрас, а доля с публичных выступлений — наличие бара. Внизу стоял срок: один год.

— Я не подписывал год.

— Посмотрите последнюю страницу.

Лоран перечитал мелкую строчку над своей подписью.

Лоран провёл пальцем по своей подписи. Она не вызывала сомнений. Более того, в росчерке чувствовалась убеждённость человека, которому мир только что предложил прекрасное приключение и третью бутылку за счёт нанимателя.

— Договор можно расторгнуть, — сказал Тейрен. — Предупреждение за день. Оплата только за отработанное. Лошадь, дорожные расходы и задаток остаются у вас.

Лоран поднял взгляд.

— Вы не собираетесь удерживать меня?

— Мне нужен человек, который слышит рассказ. Не человек, которого заперли в комнате с бумагой.

— Дверь моей комнаты, как я понимаю, оставляет обе возможности.

Тейрен подвинул к нему маленький латунный ключ.

— Иоланта покажет архив.

— А если я откажусь?

— Поужинаете, переночуете и уедете утром. Задаток останется у вас.

За стеной рассмеялись. В смехе было несколько голосов: человеческий, низкий орочий и высокий, почти детский. Потом зазвенели кружки.

Лоран убрал ключ в карман.

— Покажите мне хотя бы великие традиции, — сказал он. — Я хочу знать, за что именно отказываюсь работать.

Тейрен доел яблоко, оставив сердцевину тонкой, как рукоять ножа.

— Для этого придётся выйти из кабинета.

Экскурсию всё-таки проводила Иоланта. Она двигалась по гильдии быстро, не оглядываясь, и рассказывала так, словно перечисляла имущество перед пожаром. Далеко уйти не получилось. У кухни её остановила женщина с обожжённым запястьем; Иоланта отправила её в лазарет и велела не наматывать на ожог грязную тряпку. У лестницы пришлось пропустить двоих авантюристов с длинным свёртком между ними. Свёрток тихо звякал, и тот, кто шёл сзади, просил не спрашивать до возвращения мастера.

— Кухня. После полуночи еду не требовать. Лазарет — две койки, шкаф с перевязочным, настойка от боли на верхней полке. Нижняя — для тех, кто путает настойку с выпивкой. Оружейная запирается. Гарт отвечает за ремонт снаряжения и не отвечает за способ мышления. Если нужен кузнец, улица Красильщиков, третья дверь после водостока.

В зале стало люднее. У стойки тот самый гоблин складывал бельё и одновременно спорил с молодым дварфом о цене серебряных наконечников. Одну дужку круглых очков гоблина заменяла медная проволока; он прижимал подбородком простыню, не прекращая считать чужие деньги. Дварф слушал, ковыряя ногтем тёмную геометрическую линию на тыльной стороне ладони. Рядом кто-то кормил господина Крюка кусочками печёнки, хотя кот принимал подношения с таким видом, будто ему возвращали долг.

За кашей уже не сидели. Четверо разошлись: эльфийка с короткими серебристыми волосами точила узкий нож у окна; орк в сером дорожном плаще чинил ремень, придерживая иглу губами; человеческая девушка в слишком новом кожаном нагруднике читала доску контрактов снизу вверх, чтобы не показывать, что ищет самые дешёвые; четвёртый человек исчез, оставив после себя пустую миску и деревянную ложку с выгрызенным концом.

Лоран задержал взгляд на девушке. Она была лет девятнадцати, длинноногая, рыжеватая и худая той особенной худобой, при которой доспех кажется взятым у старшего брата. Светлая кожа на носу уже начала шелушиться после первого осеннего ветра. Копьё рядом с ней было дешёвым, но наконечник блестел от недавней заточки.

— Новенькая? — спросил он.

— Тесса Рин. Принята четыре дня назад, — ответила Иоланта. — Смотрит на контракты шесть часов. Пока это самое безопасное, что она с ними делала.

— А остальные?

Иоланта не ответила сразу. Эльфийка у окна отложила нож и перехватила за локоть женщину с ожогом, едва та попыталась пройти мимо лазарета. Орк зубами вытянул иглу из ремня, проверил шов и накинул починенную перевязь на плечо. Старый гоблин закончил с бельём и унёс его наверх, всё ещё доказывая дварфу, что серебро не становится дороже от плохого настроения продавца.

— Фейлин. Роган. Микс, — назвала их Иоланта уже после того, как каждый занялся своим делом. — Остальных узнаете, если задержитесь.

— Мне нужны люди, не списки.

Иоланта остановилась так неожиданно, что Лоран едва не наступил ей на пятку.

— Тогда научитесь различать, когда списки спасают людей.

Она указала на стену возле лестницы.

Там висела доска погибших.

Лоран заметил её ещё при входе, но принял за старую панель, слишком тёмную от дыма. Имена были вырезаны прямо в дереве — не на отдельных табличках, не одинаковыми буквами. Некоторые делал уверенный резчик, другие процарапали ножом. Возле одного имени сохранился детский рисунок углём: человек с очень длинным мечом и пятью пальцами на каждой руке, включая ту, которая держала щит. Между двумя строками кто-то втиснул третью, более свежую. Под ней лежала засохшая ветка рябины.

Самое новое имя отличалось светлым деревом.

КЕЛЬ АРНО. ВЕРНУЛ ДВОИХ.

Без даты. Без ранга. Без слов о доблести.

— Когда? — спросил Лоран.

— Двенадцать дней назад.

— Что случилось?

Иоланта подняла с пола маленькую щепку и положила на край доски.

— Прорыв болотной твари у старых солеварен. В группе было трое. Вернулись двое.

— «Вернул двоих» — хорошая строка.

— Это не строка.

Она пошла дальше.

Лоран задержался ещё на мгновение. Рядом с именем Келя виднелась неглубокая царапина, будто резчик начал добавлять слово и передумал. Он поймал себя на том, что подбирает продолжение: вернул двоих, остался один; вернул двоих, не вернулся сам. Оба варианта ложились в размер. Оба были хуже трёх простых слов.

Он догнал Иоланту у узкой двери под лестницей.

За ней не было архива.

Комната оказалась маленькой, без окон. На полках лежали вещи: свёрнутый плащ, пара сапог разного размера, ржавая пряжка, кошель без завязки, сломанный жезл, детская деревянная лошадка с одним колесом вместо задних ног. На крюке висела кольчуга, разорванная от подмышки до пояса. Рядом — зелёный шарф, выстиранный и аккуратно сложенный.

Здесь почти не пахло пылью. Пахло железом, лавандовым мылом и кожей, которую недавно смазывали.

— Комната тех, кто не вернулся, — сказала Иоланта. — Семьи забирают вещи, если есть семьи. Остальное хранится год. Иногда дольше.

Лоран вошёл осторожнее, чем собирался.

На нижней полке стояла кружка с отбитой ручкой. Внутри лежали три игральные кости и засохшая вишнёвая косточка. На одной кости вместо шестёрки было вырезано маленькое солнце.

— Кель? — спросил он.

Иоланта кивнула на зелёный шарф.

— Его сестра приедет через неделю.

Лоран протянул руку, но не коснулся ткани. Вчера железная метка Сива показала ему реку, которой рядом не было. Сейчас ничего не изменилось: комната осталась комнатой, шарф — шарфом. И всё же пальцы неприятно заломило, словно он слишком долго держал холодную кружку.

Он убрал руку в карман.

Там лежала пластинка с семью насечками.

Лоран мог бы спросить о великих традициях. Фраза уже сложилась, но в маленькой комнате прозвучала бы неуместно, и он оставил её при себе.

Иоланта сняла с плечика плащ, расправила загнувшийся край и повесила обратно. Движение было быстрым, привычным. Она не смотрела на Лорана.

— Архив дальше.

Архив занимал две комнаты и, возможно, имел намерение занять третью. Связки бумаг лежали на полках, под полками, на сундуках и в одном сундуке, который не закрывался из-за торчавших карт. На столе высилась башня журналов. Верхний был подписан позапрошлым годом, нижний — так давно, что кожа на переплёте успела забыть свой цвет.