Чирк. Хроники малого героя

Александр Цыбулько

Чирк. Хроники малого героя

Чирк. Хроники малого героя

Повесть о самом маленьком путешественнике в самом большом мире

Часть первая

Падение

Глава 1

Самый неуклюжий муравей

Муравейник под старым сосновым пнём просыпался раньше всех в лесу. Ещё до того, как первый луч солнца пробивал утренний туман, ещё до того, как просыпались птицы и умолкали последние ночные сверчки, тысячи маленьких лапок уже топотали по хвойным коридорам. Этот топот был похож на тихий дождь, если слушать его сверху, или на далёкий барабан, если находиться внутри.

Чирк спал хуже всех. Его ячейка в жилом отсеке находилась у самого выхода, прямо под большим вентиляционным отверстием. Брюзга, старый муравей – носильщик, говорил, что это самое лучшее место – свежий воздух, никакой духоты. Но Чирк подозревал, что Брюзга просто утешает его. На самом деле это было самое паршивое место: зимой здесь дуло, весной затекала вода, а летом сюда вечно лезли какие-то жучки – путешественники, которые просили переночевать.

Но дело было даже не в холоде и не в жучках. Чирк ворочался потому, что ему снился один и тот же кошмар. Ему снилось, что он ничего не чувствует. Совсем. Ни запаха утренней росы, ни кисловатого аромата хвои, ни сладкого дыхания тли, которую разводили в нижних камерах. Пустота. Белая, липкая тишина в носу.

– А ну подъём! – проскрежетал усиленный эхом голос дежурного. – Солнце скоро лысину припечёт, а вы дрыхнете! Муравейник, мать вашу, поднимается!

Чирк открыл глаза. Вокруг уже кипела жизнь. Мимо его ячейки, чуть не задевая его боками, пробегали рабочие. Кто-то тащил кусочек высохшей гусеницы, кто-то катил шарик смолы, кто-то просто спешил по делам, и все они что-то кричали на бегу, переговариваясь запахами и жестами. Чирк сел и первым делом пошевелил правым усиком. Усик слушался плохо. Он дёрнулся, качнулся влево, потом вправо, но кончик всё равно смотрел не туда, куда надо. Он был сломан ровно посередине – аккуратный такой излом, будто кто-то перегнул соломинку.

Неудачное падение с хвоинки в раннем детстве, когда он погнался за мамой, хотел показать, какой он быстрый, и сорвался. Мама тогда очень испугалась. Она бегала вокруг него, ощупывала усик, причитала. А потом повела к врачу. Врач – муравей был старый, сморщенный, пахнущий лекарственной смолой и чем-то горьким. Он долго крутил Чирка, заставлял чихать в специальный листик, а потом сказал маме те слова, которые Чирк запомнил на всю жизнь:

– Срастётся. Но криво. Нюхать этим усиком он будет, как сквозь мокрую тряпку. Прости, мать. Не судьба твоему парню быть разведчиком.

Мама тогда долго плакала. А Чирк не понял, почему она плачет. Он был маленький и думал, что одним усиком даже удобнее – меньше чесать. Он ошибался. Для муравья запах – это всё. Запах – это разговор, потому что словами муравьи почти не пользуются. Запах – это карта, потому что дорогу домой находят по пахнущей тропе. Запах – это меню в столовой и сигнал тревоги на границе. Запах – это друг или враг, свой или чужой, вкусно или опасно.

Для Чирка мир был пресным. Как будто все вокруг ели сладкую траву, а он – простые опилки. Он слышал запахи только наполовину, а иногда путал сладкое с кислым, а съедобное – с ядовитым. Пару раз его чуть не выгнали из муравейника, когда он притащил в кладовую поганку, перепутав её с кусочком берёзового гриба.

– Чирк! – в проходе показалась знакомая голова. – Опять копаешься, малявка? Вылезай, пока я к тебе сам не залез!

Это был Брюзга.

Брюзга был старым муравьём -носильщиком. Его спинка была стёрта до блеска тысячами походов, панцирь покрывали шрамы и царапины, а ходил он медленно, но очень уверенно – так ходят только те, кому некуда спешить и кто видел слишком много, чтобы бояться. Брюзга был единственным в муравейнике, кто никогда не смеялся над Чирком.

Он даже не жалел его. Он просто… не смеялся. И этого было достаточно.

– Иду я, иду, – Чирк выкарабкался из ячейки и отряхнулся.

Брюзга оглядел его с ног до головы, задержал взгляд на кривом усике и хмыкнул.

– Живой?

– Живой.

– Ну и хватит. Идём завтракать, пока тля не прокисла.

Они побежали по коридору.

Чирк любил бегать за Брюзгой. Старик прокладывал дорогу в толпе, и все перед ним расступались – не потому, что он был страшный, а потому, что уважали. Чирк же семенил сзади и старался не отставать. Он толкался плечами с другими муравьями, и каждый раз чувствовал себя неловко.

Все эти муравьи несли свои запахи, как флаги.

Вот пробегает мимо работник склада – от него пахнет грибком, сыростью и сухими листьями. Чирк улавливает этот запах, но смутно, будто сквозь стену. Вот бежит воин из охраны – от него разит муравьиной кислотой и металлом. Чирк чувствует только «что-то острое».

А сам Чирк… чем пахнет он? Брюзга однажды сказал: «Ты пахнешь просто Чирком. И больше никем». Это значило, что у него нет своего запаха, своего места. Он просто есть – и всё.

В столовой было тепло и людно.

Муравьи выстроились в длинную очередь к «кормилицам» – специальным муравьям с большими, раздутыми, блестящими брюшками. Кормилицы стояли на месте, а рабочие подходили к ним по очереди, трогали усиками, и кормилицы отрыгивали для них маленькие капельки сладкой жидкости – той самой, что собирали с тли.

– Давай проходи, не задерживай! – Чирка пихнули сзади. Он подошёл к кормилице поближе. Кормилица посмотрела на него сверху вниз, увидела кривой усик и тяжело вздохнула. Так вздыхают, когда видят что-то безнадёжное.

– Ешь, – она протянула ему капельку. – Беда с тобой. Как ты вообще живёшь, Чирк? Как ты дорогу домой находишь, если запахов не чуешь?

– Я по камням запоминаю, – буркнул Чирк, слизывая капельку. – И по травинкам. У меня память хорошая.

– По камням! – фыркнул кто-то сзади.

Чирк обернулся. Сзади стоял муравей по имени Хмырь – здоровенный, лоснящийся, с толстыми жвалами. Хмырь вечно ко всем цеплялся, а к Чирку особенно.

– По камням он запоминает! А если камни перевернут? Если дождь прошёл и всё смыл? Если ветка упала и тропинку перегородила? Тьфу, а не муравей. Таким только в трутнях сидеть, а он в рабочие лезет.

Несколько муравьёв засмеялись. Чирк почувствовал, как внутри закипает злость. Жвалы его сжались сами собой, он даже шагнул в сторону Хмыря, но в этот момент между ними втиснулась широкая спина Брюзги.

– А ну разошлись, – спокойно сказал старик.

Он не повышал голоса. Он вообще никогда не повышал голоса. Но от одного его вида у Хмыря сразу пропала охота смеяться.

– Чего встали? Работы мало? – Брюзга обвёл всех взглядом. – Тот, у кого языки длинные, обычно живёт недолго. Потому что на длинный язык рано или поздно кто-нибудь наступит. Вопрос времени.

Хмырь хмыкнул (в который раз оправдывая своё имя), развернулся и ушёл. Остальные тоже постепенно рассосались.

Чирк стоял, смотрел в пол и молчал.

– Пойдём, – Брюзга тронул его усиком за плечо. – Воздухом подышим.

Они вышли из столовой, поднялись по длинному наклонному коридору и оказались у главного входа.

Солнце уже взошло. Оно било прямо в глаза, и Чирк зажмурился. Воздух был чистый, холодный, пах утром и свободой. Где-то высоко пела птица, но муравьи не боялись птиц – они знали, что в траве они невидимы.

Брюзга уселся на плоский камешек у входа и принялся чистить усики. Чирк пристроился рядом.

– Не обращай внимания, – сказал Брюзга, глядя куда-то вдаль. – У них языки длинные, а мозги короткие. Это такая болезнь. Заразная. Многие болеют.

– У меня правда усик сломан, – тихо сказал Чирк. – Я никогда не буду как все. Я никогда не стану разведчиком, как папа. Я даже смолу нормально не могу носить, потому что если ветер переменится – я дорогу назад не найду.

Он говорил и говорил, и чем больше говорил, тем противнее ему становилось от самого себя. Потому что он ныл. А он терпеть не мог, когда кто-то ноет.

Брюзга слушал молча. Дождался, пока Чирк выдохнется, и только тогда повернул голову.

– Никогда, – сказал он, – не говори «никогда». Слышишь? Это самое глупое слово, которое придумали муравьи. И люди, кстати, тоже. Никогда – его вообще не существует. Есть только «пока не».

– Чего? – не понял Чирк.

– «Никогда не буду» – это враньё. Надо говорить: «Я пока не стал». Понимаешь разницу? Пока не. Значит, ещё можешь стать.

Чирк задумался. Это было сложно. Брюзга любил говорить сложное.

– Вон, посмотри на небо, – старик кивнул вверх.

Чирк поднял голову. Над муравейником, цепляясь лапками за невидимые нити, висел одуванчиковый пух. А на пухе, как на воздушном шаре, сидел крошечный паучок. Он только что родился и теперь улетал искать свою судьбу. Пух покачивался на ветру, а паучок сидел важно, как капитан корабля.

– Видишь? – спросил Брюзга. – У него вообще лап восемь, и то летает. Хотя должен по земле бегать. А у тебя всего шесть, и ты ноешь, что у тебя усик сломан. Ты бы лучше у паучка спросил, как это – делать то, чего от тебя не ждут.

Чирк смотрел на паучка и молчал.

– Ладно, – Брюзга тяжело поднялся. – Хватит сопли жевать. Сегодня пойдёшь со мной за смолой.

Чирк вздрогнул.

– За смолой? – переспросил он. – Далеко?

– Далеко. За Кривую тропу. К Большой сосне.

У Чирка перехватило дыхание. За смолой ходили только самые опытные. Смола была нужна для ремонта муравейника, для замазывания щелей, для лекарств. Но добывать её – значит лезть высоко по коре, где дует ветер, где ходить скользко и где легко сорваться.

– А я справлюсь? – спросил Чирк.

– А я на что? – буркнул Брюзга. – Научишься. Заодно проверю, как ты камни запоминаешь. Собирайся. Выходим через десять ударов сердца.

Брюзга ушёл внутрь, а Чирк остался стоять у входа.

Солнце поднималось всё выше. Паучок на пухе уже улетел куда-то в сторону реки. Муравейник гудел, жил своей обычной жизнью. Где-то внизу, в тёплых камерах, суетились няньки с личинками. Где-то сбоку, в грибных теплицах, рабочие перебирали перегной. Всё было как всегда.

Чирк смотрел на небо и думал о паучке. Восемь лап, а летит. Шесть лап и сломанный усик – а идёт за смолой.

Может, Брюзга прав?

Может, «никогда» действительно не существует?

Он потрогал свой кривой усик, вздохнул и побежал собираться.

Он ещё не знал, что этот поход изменит всё. Что через несколько часов он впервые в жизни увидит ручей, попробует на вкус ледяную воду, встретит чудовищ и потеряет свой дом – быть может, навсегда

Глава 2.

Тропа, которой нет на карте

Брюзга ждал у выхода.

Он стоял неподвижно, как кусочек коры, и чистил передние лапки – тщательно, с хрустом, будто собирался не в поход за смолой, а на смотрины к муравьиной царице. Увидев Чирка, он окинул его быстрым взглядом и коротко кивнул:

– Снаряжение покажи.

Чирк послушно развернулся, давая себя осмотреть. На нём не было ничего особенного – обычный муравьиный панцирь, крепкие лапки, жвалы на месте. Единственное, что он взял с собой – маленький кусочек сухой травинки, зажатый в челюстях.

– Это зачем? – спросил Брюзга.

– Если устану – жевать буду, – пояснил Чирк. – Ты говорил: «В дороге надо есть, даже если не хочется. А то силы кончатся раньше, чем дорога».

Брюзга хмыкнул. Хмык у него мог означать что угодно – от «ты дурак» до «молодец, соображаешь». Чирк так и не научился различать.

– Пошли, – коротко бросил Брюзга и двинулся вниз по тропе.

Они спускались долго.

Чирк привык, что муравейник – это весь мир. Коридоры, камеры, запасы еды, тёплые ячейки, соседи сверху и снизу. Но когда они вышли наружу и пошли прочь от пня, Чирк вдруг понял, как мало он знает.

Мир оказался огромным.

Трава вокруг поднималась выше неба. Каждый стебель был толщиной с дерево, каждый лист нависал, как крыша. Солнце пробивалось сквозь зелёный потолок редкими лучами, и в этих лучах плясали пылинки – каждая размером с муравьиную голову.

– Не заглядывайся, – буркнул Брюзга, не оборачиваясь. – Глаза вверх – лапы вниз. Упадёшь в яму – я тебя искать не буду.

Чирк послушно уставился себе под ноги.

Под ногами была земля. Но для Чирка это была не просто земля – это был ландшафт. Трещины в сухой глине превращались в каньоны, комочки земли – в горы, а мелкие камешки – в валуны, которые приходилось обходить.

Брюзга шёл быстро и уверенно. Он ни разу не остановился, ни разу не задумался. Казалось, он знает каждый сантиметр этого пути наизусть.

– Брюзга, – не выдержал Чирк, когда они вскарабкались на очередной комок земли. – А ты сколько раз уже ходил за смолой?

– Не считал.

– Ну примерно?

Брюзга остановился, повернулся и посмотрел на Чирка сверху вниз.

– Примерно, – сказал он, – я ходил за смолой ещё до того, как твой папа родился. Примерно, я носил смолу для починки муравейника, когда твоя мама была личинкой. Примерно, – он сделал паузу, – я настолько старый, что помню времена, когда на месте нашей сосны был просто маленький кустик.

Чирк открыл рот.

– Так тебе… сколько лет?

Брюзга ничего не ответил. Он просто развернулся и пошёл дальше.

Чирк потрусил следом, чувствуя, что только что прикоснулся к чему-то огромному. К истории. К легенде. Брюзга был живой легендой, а Чирк даже не догадывался.

Опасность подкралась незаметно.

Они как раз перебирались через особенно большой камень, поросший мхом. Мох был мокрый, скользкий, лапки то и дело соскальзывали. Чирк пыхтел, цеплялся, ругался про себя и старался не отставать от Брюзги, который шёл по мху, как по сухой тропинке – ставил лапы в какие-то особенные точки и не соскальзывал.

И вдруг Брюзга замер.

Он замер так резко, что Чирк врезался ему в задние ноги.

– Тихо, – одними жвалами произнёс старик. – Не дыши.

Чирк замер.

Сначала он ничего не видел. Потом услышал.

Звук. Странный, чавкающий, влажный. Кто-то большой двигался по мху совсем рядом. Мох проминался под тяжестью, и эти проминания передавались камню, а от камня – лапкам Чирка.

А потом Чирк увидел ЕГО.

Из-за соседнего листа высунулась голова.

Она была огромной. Больше самого большого муравья, больше десяти муравьёв, сложенных вместе. Голова была мокрая, блестящая, с двумя длинными усищами, которые шевелились сами по себе, щупали воздух, тянулись к камню.

– Жужелица, – одними жвалами прошептал Брюзга. – Не шевелись. Она слепая, но чувствует вибрацию.

Чирк не дышал.

Он смотрел, как из-за листа вылезает всё тело. Длинное, тёмное, бронированное, на множестве быстрых ног. Жук – жужелица был хищником. Самый страшный враг муравьёв после муравьиного льва. Она не ела муравьёв по одиночке – она врывалась в муравейники и пожирала всех.

И сейчас она была в двух шагах от Чирка.

Усищи жужелицы коснулись камня. Пошарили по мху. Подползли почти к самым лапкам Чирка.

Чирк зажмурился.

«Всё, – подумал он. – Сейчас. Сейчас она меня нащупает».

Но в этот момент где-то слева что-то упало. То ли ветка, то ли шишка. Раздался глухой стук.

Жужелица дёрнулась, развернулась всем телом и стремительно, быстрее, чем Чирк мог представить, унеслась в сторону звука.

Тишина.

Чирк открыл глаза. Он дрожал. Мелко -мелко дрожал всем телом, и не мог остановиться.

– Живой? – спросил Брюзга.

Чирк кивнул. Он не мог говорить.

– Хорошо, – старик посмотрел в сторону, куда унеслась жужелица. – Повезло тебе. Если бы не тот шум…

– А что это было? – выдавил Чирк.

– Понятия не имею, – честно сказал Брюзга. – Может, ветка. Может, кто-то другой. А может, – он хитро прищурился, – сама судьба.

Чирк хотел спросить, что это значит, но Брюзга уже двинулся дальше.

– Пошли. До темноты надо добраться до сосны.

Дальше они шли молча.

Чирк больше не глазел по сторонам. Он смотрел только под ноги и слушал. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, каждое движение тени – замирать. Он понял вдруг, какой он маленький. Какой хрупкий. Как легко его можно раздавить, съесть, просто не заметить и переехать.

Мир, который казался красивым и огромным, теперь казался страшным и огромным.

– Брюзга, – тихо спросил он, когда они остановились передохнуть под большим лопухом. – А ты боишься?

– Чего?

– Всего. Жужелиц. Птиц. Человеков.

Брюзга долго молчал. Потом посмотрел на Чирка, и в его глазах было что-то, чего Чирк никогда раньше не видел. Может, усталость. Может, грусть. Может, знание чего-то такого, что другим знать не положено.

– Я боялся, – сказал он. – Один раз. Давно.

– И что случилось?

– Ничего, – Брюзга отвернулся. – Я просто испугался. И это ничего не изменило. Опасность не стала меньше. Я не стал сильнее. А время, которое я потратил на страх, мог бы потратить на то, чтобы придумать, как выжить.

Чирк задумался.

– А сейчас? – спросил он. – Сейчас ты боишься?

– Сейчас, – Брюзга поднялся, отряхнулся и посмотрел на небо, – сейчас я слишком старый, чтобы бояться. И слишком опытный, чтобы лезть туда, где страшно без подготовки.

Он посмотрел на Чирка.

– А ты бойся. Бойся, но не замирай. Страх – это сигнал. Как запах опасности. Если у тебя нет запаха, пользуйся страхом. Понял?

Чирк кивнул.

Он не совсем понял, но кивнул.

Сосна появилась внезапно.

Они вышли из высокой травы, и Чирк увидел ЕЁ.

Она уходила в небо. Высоко – высоко, выше, чем Чирк мог представить. Кора была тёплой, шершавой, пахла смолой так сильно, что даже Чирк со своим сломанным усиком чувствовал этот запах.

– Красиво, – выдохнул он.

– Полезно, – поправил Брюзга. – Смола – это жизнь муравейника. Без неё мы бы замёрзли зимой и развалились летом. Запомни это.

Они подошли к корням. Брюзга долго ходил вокруг, нюхал кору, стучал по ней лапкой.

– Здесь, – наконец сказал он. – Видишь?

Чирк присмотрелся. На коре, высоко над землёй, блестела янтарная капля. Смола. Самая настоящая.

– Как мы её достанем? – спросил Чирк.

– Заберёмся, – коротко ответил Брюзга.

Чирк посмотрел вверх. До капли было… очень далеко. Кора шла неровно, с трещинами и выступами, но для муравья это была почти отвесная стена.

– Я… – начал Чирк.

– Ты сможешь, – перебил Брюзга. – Я буду рядом. Если сорвёшься – поймаю. Если упадёшь – похороню. Шучу, – добавил он, заметив лицо Чирка. – Не упадёшь. Лезь.

И Чирк полез.

Подъём оказался труднее, чем он думал.

Каждая трещинка в коре казалась удобной, но лапки то и дело соскальзывали. Кора была шершавая, но сухая, и Чирк несколько раз чуть не сорвался. Он висел на двух лапках, искал опору, находил, лез дальше.

Брюзга лез рядом. Он не подгонял, не советовал. Просто был рядом. И этого хватало.

– Ещё немного, – сказал Брюзга, когда до смолы осталось всего ничего.

И в этот момент подул ветер.

Сначала слабо, потом сильнее. Сосна закачалась. Чирк почувствовал, как кора уходит из-под лапок, как мир наклоняется, как страх снова поднимается откуда-то изнутри.

– Держись! – крикнул Брюзга.

Чирк вцепился в кору изо всех сил. Ветер трепал его, пытался сорвать, сбросить вниз, размазать о землю.

– Я… не могу… – прошептал Чирк.

– Можешь! – рявкнул Брюзга. – Ты уже здесь! Осталось чуть-чуть! Смотри на смолу, а не вниз! Смотри на цель!

Чирк поднял голову.

Смола была рядом. Совсем рядом. Янтарная, тёплая, пахнущая домом и жизнью.

Он собрал последние силы и сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё.

И добрался.

Он стоял прямо над каплей, тяжело дышал и смотрел вниз. Земля была далеко. Очень далеко.

– Молодец, – услышал он голос Брюзги. – А теперь работаем.

Чирк улыбнулся. Впервые за весь день.

Смолу они собирали долго и аккуратно.

Брюзга учил Чирка, как отщипывать кусочек, чтобы не испачкаться, как зажимать его в жвалах, чтобы не уронить, как спускаться с грузом, чтобы не перевешивало.

– С грузом спускаться легче, – говорил он. – Он тянет вниз, но ты должен тянуть вверх. Баланс, понимаешь? Всё в жизни – это баланс.

Чирк понимал. Ему казалось, что с каждым словом Брюзги он становится чуточку умнее. Чуточку взрослее. Чуточку сильнее.

Они уже собрали по кусочку и готовились к спуску, когда Чирк вдруг заметил что-то странное.

Там, внизу, у корней сосны, что-то блестело. Не смола. Что-то другое. Что-то необычное.

– Брюзга, – позвал он. – Смотри.

Старик посмотрел вниз и нахмурился.

– Интересно, – сказал он. – Очень интересно.

– Что это?

– Не знаю, – признался Брюзга. – Но, кажется, наш поход только начинается.

Чирк посмотрел на блестящую штуку внизу, потом на Брюзгу, потом снова вниз.

Ему стало немного страшно. Но ещё – безумно любопытно.

Глава 3.

Блеск в темноте

Спуск оказался труднее подъёма.

Чирк понял это на третьем шаге вниз. Смола, зажатая в жвалах, тянула голову к земле, и приходилось всё время напрягать шею, чтобы не кувыркнуться вперёд. Лапки скользили по коре, потому что теперь он видел не то, куда ставит ноги, а то, что у него под брюхом – пустоту и далёкую землю.

– Не смотри вниз, – раздался сверху голос Брюзги. – Смотри на кору. На шаг впереди.

– Я стараюсь, – просипел Чирк.

Жвалы устали. Челюсти сводило от напряжения. Ему казалось, что ещё немного – и он разожмёт их, уронит смолу, и весь его подвиг окажется бесполезным.

– Не смей ронять, – будто прочитал его мысли Брюзга. – Смола – это жизнь. Уронишь – всё сначала начнём. А я старый, мне второй раз на эту сосну не залезть.

Чирк представил, как они снова лезут наверх, и ему стало так тоскливо, что он стиснул жвалы с утроенной силой.

Осторожно, шаг за шагом, он спускался.

Кора скрипела под лапками. Где-то высоко шумели ветки. Солнце уже начало клониться к закату, и тени стали длинными и страшными. Каждая трещина в коре теперь казалась пастью, каждый сучок – врагом.

– Терпи, – буркнул Брюзга, когда они миновали середину пути. – Самое страшное уже позади.

– А самое страшное – это что? – спросил Чирк.

– Подъём, – коротко ответил старик. – Спуск – это просто падение, которое ты контролируешь.

Чирк подумал, что Брюзга иногда говорит очень странные вещи.

Они спустились, когда солнце уже почти село.

Чирк спрыгнул с последнего корня на землю и обессиленно выпустил смолу из жвал. Кусочек упал в траву и тускло блеснул в вечернем свете.

– Живой? – спросил Брюзга, приземляясь рядом.

– Кажется, – выдохнул Чирк. Он лёг на спину и раскинул лапки в стороны. – Я никогда так не уставал.

– Привыкай, – Брюзга подобрал свою смолу и деловито осмотрел её. – Хорошая смола. Чистая. Царица довольно будет.

Чирк лежал и смотрел в небо. Оно темнело прямо на глазах. Сначала было синим, потом фиолетовым, потом почти чёрным. И в этой черноте зажглись первые звёзды.

– Красиво, – тихо сказал Чирк.

– Красиво, – согласился Брюзга. – Но нам пора. Ночью здесь опасно.

Чирк вспомнил про блестящую штуку, которую видел сверху. Он сел и огляделся.

– Брюзга, а то, что блестело? Мы посмотрим?

Старик нахмурился.

– Затемно надо уходить.

– Но мы же уже здесь, – Чирк вскочил на лапки. – Я просто посмотрю. Быстро. Один раз глазком.

Брюзга долго смотрел на него. Так долго, что Чирк заёрзал под этим взглядом.

– Любопытство, – наконец сказал старик, – это хорошая штука. Но оно же и убивает чаще всего. Помнишь жужелицу?

Чирк помнил. Усищи, щупающие воздух, мокрая голова, чавкающий звук. Он поёжился.

– Помню.

– И всё равно хочешь посмотреть?

Чирк задумался. Очень хотелось сказать «нет», развернуться и побежать домой, в тёплый муравейник, к маме, к ужину. Но что-то внутри него – то самое, что заставило его залезть на сосну, – не давало уйти.

– Хочу, – твёрдо сказал он.

Брюзга вздохнул.

– Тогда идём. Но быстро. И если что – бежим сразу, без разговоров.

Блестящая штука лежала у самых корней, почти в маленькой ямке.

Когда они подошли ближе, Чирк увидел, что это не просто камешек и не капля росы. Это был… предмет. Странный, непонятный, непохожий ни на что в лесу.

Круглый. Плоский. С одной стороны гладкий и блестящий, с другой – с каким-то рисунком. Чирк никогда не видел ничего подобного.

– Что это? – прошептал он.

Брюзга молчал. Он обошёл предмет кругом, понюхал его, потрогал лапкой.

– Человечье, – наконец сказал он. – Я такое видел однажды. Давно. У большого муравейника, который возле дороги.

– Человечье? – Чирк с ужасом уставился на предмет. Он слышал про человеков. Страшные существа, которые могут раздавить муравейник одним пальцем, затоптать сотни муравьёв и даже не заметить этого. – А зачем оно здесь?