Мораль. Сплоченность. Власть

Там же, на Фонтанке, помню, я читал книгу 1962 года издания известного американского социолога-теоретика Эдварда Тирякьяна «Социологизм и экзистенциализм», где на титульном листе (что необычно для книжных изданий) об авторе было написано: «Ученик Жака Маритена и Питирима Сорокина». С тех пор, кажется, я ни разу к этой книге не обращался, хотя с другими трудами автора, как и работами о нем, встречался неоднократно. Впоследствии, много лет спустя, я не раз встречался лично с профессором Тирякьяном на различных научных конгрессах и конференциях в разных городах мира: в Москве, Петербурге, Париже, Туре, Квебеке, Лас-Вегасе, Чикаго (в 2015 году), а в Оксфорде в 2008 году, проживая в одном отеле, мы даже вместе посетили Эшмолеанский музей. И всегда я вспоминал и вспоминаю до сих пор свое тогдашнее первое, заочное знакомство с этим замечательным интеллектуалом, ученым и человеком.

Затем, кажется, на 3-м курсе мне удалось получить допуск в основное здание Публичной библиотеки на Садовой, куда студентов вообще-то не записывали. Но профессор Юрий Васильевич Егоров, специалист по новейшей истории Франции, один из любимых наших преподавателей, который когда-то там работал, помог мне получить туда допуск в зал периодики, плюс, как ни странно, в «спецхран». «Спецхран», если кто не знает, – это было место в главных библиотеках страны, где находилась вредная, с точки зрения советских идеологов, литература, которую советским гражданам, добродетельным, но уязвимым для внешнего развращающего воздействия, читать не полагалось. И вот я туда приходил и читал то, что мне было интересно и полезно для реализации моих тогдашних, уже начинавших формироваться научных интересов, прежде всего при написании дипломной работы. Любопытно, что я там практически совсем не читал разного рода запретную «клубничку», то есть наиболее привлекательную для рядового читателя «антисоветчину», поскольку меня интересовало совсем другое. Это напоминает мне ситуацию, как если бы кинозритель постоянно посещал кинотеатр эротических и порнофильмов, но смотрел там исключительно фильмы с высоконравственным содержанием, рассчитанным на детей до 16 лет.

По моим воспоминаниям, спецхран в тогдашней Публичке на Садовой представлял собой небольшое помещение, куда иногда странным образом попадали книги, которые никаким боком туда попасть не должны были даже по советским критериям секретности. Например, туда каким-то чудом залетел труд Эмиля Дюркгейма про австралийских аборигенов, журналы иностранные тоже иногда попадали по каким-то непонятным и случайным признакам; впрочем, у советских идеологов были свои критерии, не всегда понятные непосвященным. Помню, там работал пожилой библиотекарь, которого звали Яков Борисович, фамилии его я не знал; все к нему относились с большим уважением. Вид у него был очень импозантный: это был молчаливый, худощавый, высокий человек, внешность его производила на меня впечатление. Профессор Егоров, который с ним работал, говорил мне, что он был резидентом советской разведки в Германии (а может, просто разведчиком, я могу ошибаться) перед Второй мировой войной; по возвращении он, конечно, оказался заключенным ГУЛАГа. Во всем облике этого библиотекаря мне виделось что-то загадочное и таинственное.

Библиотеки всегда были для меня очень важны, я вообще библиотечная крыса, и стал ею именно тогда, в студенческие годы. Впоследствии это продолжилось в Москве: в Институте научной информации по общественным наукам (ИНИОН; бывшей Фундаментальной библиотеке Академии наук; ФБОН), в Российской государственной библиотеке (РГБ, Ленинке) и во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы (ВГБИЛ, Иностранке). Они составляли для меня не просто места, где протекала моя жизнь; это была существенная часть моего образа жизни. Часто я приходил к открытию библиотеки и уходил с закрытием. Это относилось и к уже упомянутой библиотеке Института Герцена – меня там хорошо знали все, от руководства до гардеробщиц, так как я был там завсегдатаем. Потом, к концу 3-го курса, когда я по совету Игоря Семеновича Кона выбрал тему будущего диплома, я стал читать работы Дюркгейма и о нем. В Питере, надо сказать, книг и статей на эту тему было маловато, и уж если в этой связи вспоминать о городах, то, конечно, нужно вспомнить и о Праге.

Прага-67

Я поехал в Прагу в июле 1967 года в составе делегации студентов Герценовского института после 4-го курса и пробыл там месяц. Сейчас такого рода поездки – обычное дело, а тогда это было грандиозное событие, сопоставимое в моих глазах, как и в восприятии любого советского человека, с полетом на Марс. Достаточно сказать, что перед поездкой мне пришлось пройти медосмотр примерно у двадцати врачей и, кроме того, получить штампы о том, что я не состою на учете в двух диспансерах: венерологическом и психоневрологическом. Я был так замучен этими медицинскими обследованиями (что усугублялось летней духотой), что на одном из приемов стал падать в обморок, который врач остановила, сунув мне в нос ватку с нашатырным спиртом. Замечу, что ни до того, ни после я ни разу в жизни в обморок не падал. Зайдя как-то в тот период на кафедру всеобщей истории, я между прочим пожаловался на эти тяготы присутствовавшим там преподавательнице, видному специалисту по истории Древней Греции Лие Менделевне Глускиной, и лаборантке кафедры. Последняя задала наивный вопрос: «А зачем нужно так тщательно обследовать состояние здоровья студентов, отправляющихся в Чехословакию?» Ответ Глускиной можно было отнести к жанру черного юмора и несколько меня встревожил: «Ну что ж вы хотите, вдруг с ним там что-нибудь случится: цинковый гроб ведь стоит очень дорого».

Перед самым отъездом в Прагу нашу делегацию, состоявшую из примерно двадцати человек студентов и двух преподавателей, напутствовал ректор, и напутствие это было также впечатляющим. Нам было сказано, чтобы мы не забывали, что будем находиться не дома, а потому должны вести себя прилично. Ректор привел два примера для обоснования актуальности и важности этой рекомендации. Первый состоял в том, что во время его поездки в Италию на каком-то официальном обеде были поданы спагетти; справиться с этими длинными макаронными чудовищами было затруднительно, и, чтобы не обнаружить свою неловкость и не выглядеть смешным, он просто не стал их есть, несмотря на то что был голоден. Другой пример состоял в том, что некий советский гражданин, оказавшись на заграничном пляже, вздумал там при всем честном народе стирать в море носки, что, конечно, не красило представителя первого в мире социалистического государства в глазах зарубежной пляжной общественности, тем более настроенной не всегда дружески.

Обследованные многочисленными докторами и вдохновленные полезными напутствиями, мы отправились поездом в Прагу. Мои ощущения при этом, повторяю, можно было сравнить с теми, которые, видимо, должен испытывать человек, отправляющийся на другую планету. В Праге, в Карловом университете, мы слушали специальные лекции на самые разные темы: о культурной и политической жизни в Чехословакии, о ее литературе, кино (тогда я впервые услышал, в частности, имя Милоша Формана) и т. д. Кроме того, мы занимались изучением чешского языка, на котором я довольно быстро и старательно стал объясняться в магазинах и других общественных местах.

Опекал нас там очень симпатичный человек, доцент кафедры русского языка и литературы товарищ Сато, чех с японскими корнями (отец его был японцем), специалист по закарпатской литературе. Иногда после лекций вместе с ним мы посещали «пивницу» рядом с университетом и вели там приятные беседы; удовольствие от них можно было сравнить только с тем, которое мы получали от чудесного чешского пива, подносимого проворными официантами-«чишниками». Помню, что одного из них звали пан Каутский: именно так его величал товарищ Сато. По его словам, постоянные посетители «пивницы» из Карлова университета между собой в шутку звали его «ренегатом» – конечно, под влиянием изучения бессмертного труда Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский».

Надо отметить, что в то время Чехословакия переживала общий подъем, в ней подул свежий ветер свободы, зрел «социализм с человеческим лицом», приближалась Пражская весна. Люди жили надеждой на социальные перемены, реформы, демократическое обновление, и это чувствовалось во всем. Отношение к советским людям, полномочным представителем которых мне довелось тогда выступать, в это время было душевным. Если я, как и другие мои товарищи студенты, спрашивал дорогу, то прохожие не просто объясняли, как пройти, а буквально доводили до нужного места или же передавали желанного гостя тем пражанам, которым было по пути. Иногда совершенно незнакомые люди угощали в барах пивом, не всегда даже претендуя на общение: просто присылали с официантом к нашему столу пару кружек в знак приязни. Все это, конечно, кончилось в августе 1968 года, когда Советский Союз во главе стран Варшавского договора решил оказать чехам и словакам «братскую помощь», введя в страну войска и избавив ее от мечтаний о социализме «с человеческим лицом».

Итак, «злата Прага», июль 1967 года. По утрам я ходил в Национальную библиотеку (там же и библиотека Карлова университета), находящуюся в старинном комплексе зданий Клементинум, на берегу Влтавы, около Карлова моста. Сам путь от улицы На Слупи, где располагалось наше студенческое общежитие, до Клементинума был очень приятным. Я проделывал его пешком: июльские утра, улицы тихие и почти безлюдные. Цветущие липы источали божественный аромат, птички пели, а вместе с ними пела и душа моя – время было чудесное. Прекрасное здание библиотеки, дворик с фонтанчиком, наружные стены, увитые плющом, роскошные старинные интерьеры, в которых стены украшены фресками и картинами, тишина – в общем, было полное ощущение книжного храма. Благолепие! Идиллия! Народу в библиотеке почти не было – июль, отпускное время. Помню, меня там поразили библиотекари, которые отличались необычайной доброжелательностью и называли меня, бледного худощавого юношу, «пан Гофман», к чему я, конечно, не привык. Там, в Клементинуме, я нашел кое-какие труды Дюркгейма, которых не было в Питере. Читать Дюркгейма в Праге, в такой, можно сказать, сакральной книжной атмосфере, – это было восхитительно!

Опять в Питер: учеба и академическая жизнь

В предыдущем разделе «Вместо второго предисловия» я уже упомянул о студенческом философском кружке под руководством Эльмара Владимировича Соколова. Через некоторое время после его создания я стал его старостой. Если посмотреть на деятельность кружка с высоты сегодняшнего дня, то многое в ней может показаться наивным. Но сама атмосфера свободной дискуссии, в которой можно было рассуждать обо всем без предвзятости и догматизма, в то время была большой редкостью, да и сегодня в полной мере сохраняет свою ценность. Эльмар Соколов совершенно естественным образом, без каких-то особых педагогических приемов эту атмосферу создавал, культивировал и, можно сказать, заражал ею. Дело было именно в ней, а не в конкретных предметах и понятиях.

Во втором «вместо-предисловии» я уже написал о том, что от Соколова тогда впервые услышал слово «духовность» в совершенно новом для себя значении и непривычном контексте. В то время это слово встречалось редко, а если и встречалось, то в качестве элемента советской идеологической ортодоксии. Кругом проповедовался материализм, хотя и специфического, иногда даже мистического толка. Среди философов, склонных к иронии, была популярна частушка:

Мой миленок мне назначилВстречу в кафетерии.В мире нету ничего,Окромя материи.

Напомню, что в СССР те, кто занимался общественными науками, как, впрочем, и все остальные, должны были быть приверженцами «единственно верного учения», то есть марксизма-ленинизма. В противном случае им в этих науках, да и в обществе как таковом, делать было нечего. Как горько, правда не очень громко, шутили некоторые работники советского «идеологического фронта»: «Тяжела и неказиста жизнь советского марксиста». Когда в конце 1970-х годов в Москве открылась станция «Марксистская», я говорил друзьям: «Если открылась станция „Марксистская“, то кто знает, может, когда-нибудь наступит день, когда откроется и станция, скажем, „Неокантианская“ или „Экзистенциалистская“».

Иногда на наши заседания приходили и другие преподаватели. Приходил и выступал Сергей Николаевич Артановский – питерский философ и культуролог, очень образованный человек. В 1967 году, в 35 лет, он защитил докторскую диссертацию на тему «Историческое единство человечества и взаимное влияние культур»; под этим же заголовком он и книжку выпустил. Я присутствовал на этой защите, которая проходила на философском факультете Ленинградского госуниверситета. Выступление диссертанта носило характер свободного размышления или воспоминания; началось оно с рассказа о его семье, о родителях, которые были врачами. Иногда диссертант удалялся на довольно значительную дистанцию от собственно предмета своего исследования. Думаю, что сегодня, в эпоху чрезвычайной формализации, стандартизации и бюрократизации образования, такая защита вряд ли была бы возможной.

Прошу меня правильно понять: я никоим образом не идеализирую то время и безусловно не призываю к нему вернуться; да это и невозможно, как бы этого кому-то и ни хотелось. Консервативные утопии такого рода не только несбыточны: они опасны для страны. Я просто описываю то время, когда академические ритуалы еще не были столь регламентированы, как сегодня, и еще в каких-то моментах сохраняли свой собственно академический характер.

В Ленинграде, будучи студентом, я побывал на нескольких защитах диссертаций, которые остались в моей памяти. Помимо защиты Артановского, это были защиты известного историка Руслана Григорьевича Скрынникова об опричнине в ЛГПИ и Владимира Александровича Ядова в январе 1968 года в ЛГУ (ее я описал в другом месте)[9]. Побывал я и на защите Игоря Анатольевича Голосенко, защитившего в университете кандидатскую диссертацию о философии истории Питирима Сорокина, с которым он состоял в переписке. Чтобы оценить важность этого события, надо понимать, что Питирим Сорокин был тогда в СССР совершенно запретной фигурой. Его даже не критиковали, его просто не упоминали, а это была высшая степень цензурного запрета. И когда на защиту вынесли кандидатскую диссертацию о нем, пусть даже критическую, – это было событие. Насколько я знаю, сам Сорокин был тронут: он откликнулся на эту работу и даже нашел в ней какие-то рациональные зерна. Впрочем, и сам Голосенко человек был очень интересный, по-настоящему влюбленный в свой предмет, энтузиаст. Не случайно научным руководителем его кандидатской диссертации был Игорь Семенович Кон.

В моем институте регулярно проводились конференции под названием «Герценовские чтения», на основе которых издавались брошюры с тезисами или кратким содержанием докладов; они существуют, кажется, до сих пор. Именно в них в студенческую пору, в 1968 году, вышла моя первая публикация. Сейчас смешно об этом вспоминать, но когда я в первый раз увидел там напечатанным свое имя, у меня было такое ощущение, что я вошел, что называется, в скрижали и имя мое прославится в веках.

Впрочем, это можно понять и простить, учитывая мой тогдашний возраст. Давно замечено, что авторское самолюбие вообще огромно и болезненно, как никакое другое. Вы можете сказать человеку все, что вы о нем думаете, высказать о нем любые нелестные суждения, он сможет вам все это простить; но если вы скажете ему, что он написал плохую статью или книгу, он вам этого не простит никогда. Конечно, при условии, что он действительно автор, что текст написан им самим, что он не украден. Плагиатор, типичный герой нашего времени и места, по-моему, бывает более толерантным к негативным оценкам «своего» продукта, что отчасти как раз и объясняется тем, что он не свой. Автор «некорректных заимствований», как теперь часто эвфемистически называют плагиат, очевидным образом понимает, что эти оценки, собственно, касаются не столько его самого, сколько подлинного автора. Если же они его и касаются, то только в том отношении, что могут вызвать у него досаду и сожаление о том, что он украл не у того автора и (или) не тот текст.

На 4-м курсе я посещал спецкурс Владимира Александровича Ядова по методике и технике социологических исследований, который он читал на философском факультете ЛГУ. Посещал я их в качестве вольнослушателя: Ядов разрешил мне слушать их по рекомендации Игоря Семеновича Кона. А когда я учился на 5-м курсе, Ядов дал мне прочитать верстку своей книги «Методология и процедуры социологических исследований», которая тогда еще не вышла. Первым изданием она вышла в Тарту в 1968 году, а впоследствии неоднократно переиздавалась в измененном и расширенном виде. Получилось так, что я оказался одним из первых читателей этой книги после самого автора и редактора. Ядов дал мне эту верстку для подготовки к экзамену в аспирантуру, по ней, в частности, я и готовился; ведь в то время учебников и учебных пособий по эмпирической социологии еще не существовало.

Любопытно, что примерно то же самое у меня произошло с широко известной книгой выдающегося французского философа и социолога Раймона Арона «Этапы развития социологической мысли», опубликованной во Франции в 1967 году, а у нас – в 1992-м[10]. С ней я тоже познакомился еще до ее первого издания в большой печати, в данном случае во Франции. В 1960-е годы для студентов Парижского университета, где преподавал Арон, выпускались ротапринтные материалы в серии «Курсы Сорбонны». Среди этих материалов были и его лекции, озаглавленные Les grandes doctrines de sociologie historique («Великие учения исторической социологии»), которые послужили основой упомянутой книги «Этапы развития…». Их я тоже читал еще до выхода в большой печати, одновременно со студентами Сорбонны, благодаря Игорю Семеновичу Кону, который был знаком с Ароном и привез их из Франции.

Несколько «мест памяти» во Франции

Здесь уместно остановиться на моих «местах памяти» во Франции. Одна из главных областей моих научных интересов – история социальных идей, главным образом французских. Неудивительно, что, находясь во Франции, я всегда стремился посетить места, связанные с жизнью и творчеством мыслителей, которыми занимался. Не знаю, имело ли это какое-то утилитарно-практическое значение для моих изысканий и размышлений; ведь их результаты часто были уже опубликованы до того, как я там оказывался. Возможно, встречи с этими местами оказывали на меня некое общее и косвенное вдохновляющее воздействие. Дело, очевидно, в том, что за время изучения творчества выдающихся французских мыслителей я, конечно, не мог не интересоваться личностями этих творцов. Я, можно сказать, сроднился с ними и в каком-то смысле отождествлял себя с великими, несмотря на огромную пространственную, временную и культурную дистанцию между нами. Неудивительно, что увидеть своими глазами места, связанные с этими ставшими мне близкими людьми, иногда уже знакомые благодаря прочитанным ранее книгам и статьям, было для меня настоящим счастьем.

Начну с Парижа. Здесь мои места памяти во многом были связаны (впрочем, связаны и теперь) с именами Огюста Конта, Эмиля Дюркгейма и Анри Бергсона. Каждым из них я специально занимался в различной форме и степени, творчество каждого из них в моем сознании было неотделимо от личностей творцов. Над Контом я немало потрудился, когда писал о нем главу в своей книге «Семь лекций по истории социологии», а о Дюркгейме написал множество работ и перевел на русский ряд его произведений. Что касается Бергсона, то еще в аспирантские годы я познакомился с его книгой «Два источника морали и религии» (1932). Книга мне очень понравилась, точнее будет сказать, что я ее полюбил, несмотря на то, что по жанру ее трудно отнести к собственно социологическим трудам; более того, в каком-то смысле она носит даже антисоциологический характер. Тем не менее она представляется мне в высшей степени интересной и полезной для социологии. Тогда, в самом начале 1970-х, когда я впервые прочитал эту книгу, я подумал о том, как было бы хорошо, если бы мне удалось перевести ее на русский. И много лет спустя, в 1994 году, эта смутная мечта осуществилась: книга была издана в моем переводе, с моими комментариями и вступительной статьей. Сам процесс работы над Бергсоном доставил мне огромное наслаждение, что неудивительно: ведь, переводя шедевр, ты, наряду с автором, в какой-то мере также становишься его создателем или, если уместен такой неологизм, со-создателем.

В Париже я побывал в одном месте, связанном с именем Бергсона. Это Пантеон, где установлена табличка с посвященной ему надписью. Помню, придя туда во второй половине 1990-х, я никак не мог найти ее; когда же я обратился к сотруднику с просьбой помочь мне, он выразил необыкновенный энтузиазм и лично проводил меня к искомому месту.

Были еще, конечно, Коллеж де Франс и Высшая нормальная школа на улице Ульм, где мне довелось бывать. Коллеж де Франс, в котором Бергсон был профессором и в котором проходили его знаменитые лекции (на них съезжался весь Париж, включая и тех, кто ничего в философии не понимал), я не рассматриваю как место моей бергсоновской памяти, так же как и здание Высшей нормальной школы. Почему? Да потому, мне кажется, что в этих двух местах его имя в моем сознании оказалось как бы «растворенным» среди множества других славных имен. Например, того же Дюркгейма, который также учился в Высшей нормальной школе, причем одновременно с Бергсоном, хотя и на другом, более позднем курсе. Впрочем, и здесь призраки обоих мыслителей, прогуливающихся во дворе этой школы, когда я в нем оказывался, иногда возникали в моем сознании.

Моих контовских мест памяти в Париже я насчитываю четыре. Их описание начну с наиболее известного и находящегося, что называется, у всех на виду. Это, конечно, памятник Конту на площади Сорбонны. Любопытно, что один мой французский знакомый, литературовед и историк, преподававший в Сорбонне и, конечно, проходивший мимо этого памятника много раз, очень удивился, когда я случайно упомянул о нем в разговоре. Этот сорбоннский профессор просто никогда не замечал его и впервые убедился в его существовании только тогда, когда мы с ним вместе случайно оказались рядом с памятником. Еще раз подтвердилась справедливость поэтической истины о том, что «лицом к лицу лица не увидать», которая относится не только к любящим людям, но и к памятникам. Любопытно также, что каменный Конт находится рядом с университетом, который живого Конта, что называется, и на порог свой не пускал.

Еще одно место памяти Конта в Париже, которое мне довелось посетить, мимо которого я не раз проходил и у которого останавливался, находится на втором этаже дома по адресу улица Месье ле Пренс, 10. Дом находится рядом с площадью Одеон, где стоит памятник Дантону. В этой квартире родоначальник позитивизма (а позитивизм – реальный или мифический, неважно,– любимый и вечно живой объект критики многих мыслителей XX–XXI веков) и один из создателей социологии провел последние 15 лет своей жизни. Дом-музей Конта представляет собой исследовательский центр его жизни и творчества, включающий архив его рукописей и библиотеку. Организационно он входит (во всяком случае, входил в 1990-е годы) в структуру Высшей школы социальных наук

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так считал, например, и не без оснований, известный социолог Стивен Тернер. См.: Тернер Ст. Кто боится истории социологии? [1998] // Социологические исследования. 2011. № 10. С. 115–120.

2

Cм.: Де-Роберти Е.В. Социология: Основная задача ее и методологические особенности, место в ряду наук, разделение и связь с биологией и психологией. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1880.

3

Подробней об этом см.: Гофман А.Б. О франко-российском социологическом пространстве: первые путешествия слов, идей и людей // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. Избр. тексты. М.: Новый хронограф, 2015. С. 344–345.

4

Стоик П. (Лавров П.Л.). Единственный русский социолог. Рец. на книгу Е. Де-Роберти «Социология» // Дело. 1879. №12. С. 229. Между прочим, во французской версии этой книги, вышедшей в следующем, 1881г., слово «вместо» в названиях соответствующих разделов автор убрал, используя выражения «Avant-propos» («Предисловие»), «Considérations préliminaires» («Предварительные замечания») и «Conclusion» («Заключение»). Roberty E. de. La Sociologie: Essai de philosophie sociologique. Paris: Librairie Germer Baillière, 1881. Р. V, 1, 207.