Бажаник. Наследница пепельной зари. Часть 1.

Снаружи пронеслось что-то. Зелёный свет скользнул по входу в нору яркий, слепящий, и исчез. Потом ещё раз. Потом тишина. Как будто смерть прошла мимо. Как будто она не нашла их. Как будто она ждала.

Вельмир не двигался. Считал. Мира слышала, как он считает беззвучно, губами. До десяти. До двадцати. До тридцати. Как будто он знал, что смерть не уходит сразу. Что она ждёт. Что она возвращается.

Потом убрал руку.

— Ушли, сказал он.

Мира выдохнула. Ноги подкосились, и она осела на землю прямо в грязь, не думая. Спина прижалась к холодному камню. Дрожь била так, что зубы стучали. Она обхватила себя руками, но это не помогало. Холод шёл изнутри. Из костей. Из крови. Из того места, где раньше была пустота, а теперь просыпалось что-то чужое.

Вельмир сел напротив. В тесноте норы его колени почти касались её коленей. Он смотрел на вход тёмный, затянутый паутиной, и молчал. Мира видела его руки мозолистые, покрытые тонкими белыми шрамами. Видела лицо резкое, усталое, с тёмными глазами без дна. Видела шрам тонкий, белый, который тянулся от виска к подбородку. Старый. Заживший.

Он не смотрел на неё. Смотрел на вход. Ждал.

— Яромир, сказала Мира. Злата. Они...

— Живы.

— Откуда ты знаешь?

Он не ответил. Только повернул голову медленно, как будто это стоило ему усилий. В темноте его глаза казались чёрными дырами. Без дна. Без света.

— Я чувствую своих, сказал он. Кровь болотников. Они ушли на восток. Пепельные за ними не пойдут там топи.

— А мы?

— Мы здесь.

Мира обхватила себя руками. Мокрые джинсы, порванная куртка, грязь под ногтями. Она выглядела как бродяжка. Чувствовала себя так же.

Нора была

Мира поняла это не сразу. Сначала просто темнота. Сырость. Камень. Потом запах. Не гниль. Не плесень. Другое. Тёплое. Как земля после дождя. Как мох весной. Как дом.

Стены мшистые, мягкие, влажные. Потолок низкий, давящий, но не страшный. Пол земляной, усыпанный листьями и хвоей. Где-то капала вода медленно, ровно, как сердце.

— Что это за место? спросила Мира.

— Нора матери-земли, сказал Вельмир. Болотники верят: земля живая. Она дышит. Она помнит. Здесь можно спрятаться. Здесь можно ждать.

— Ждать чего?

— Пока опасность не уйдёт. Он посмотрел на неё. Тёмные глаза без дна. Пока можно будет идти дальше.

Мира прислушалась. Вода капала. Земля дышала. Мох рос. Как будто нора была не просто укрытием. Как будто она была частью чего-то большего. Как будто она ждала.

— Здесь хорошо, сказала она.

Вельмир замер. Посмотрел на неё. Молча.

— Ты странная, сказал он. Ты должна бояться. Плакать. Просить помощи. А ты... он запнулся. Сидишь. Смотришь. Дышишь.

— Я боюсь, сказала Мира. Очень. Но бояться бесполезно. Я реставратор. Я привыкла работать с тем, что есть. Здесь и сейчас.

Вельмир смотрел на неё. Очень. Как будто он видел её впервые. Как будто он пытался понять: кто она? Что в ней такого? Почему она не такая, как все? Почему она не боится? Почему она не плачет? Почему она просто сидит и дышит?

— Реставратор, повторил он. Что это?

— Я чиню книги. Старые. Сломанные. Мёртвые. Я возвращаю их к жизни. Терпеливо. Медленно. По кусочку.

Он молчал. Долго. Очень.

— Как мост, сказал он наконец. Ты соединяешь то, что разорвано.

Мира замерла. Посмотрела на него. Прямо. Как будто он понял её. Как будто он увидел её. Как будто он знал.

— Да, сказала она. Как мост.

Они сидели долго.

Молча. Слушали. Болото дышало. Вода капала. Земля помнила. Мира чувствовала это кожей. Кровью. Как будто нора принимала её. Признавала. Запоминала.

Оберег на груди тёплый. Ровный. Он пел тихо, на грани слышимости. Как колыбельная. Как бабушка. Как дом.

— Расскажи мне, сказала Мира. О войне. О расколе. Ты сказал, первая жрица разделила народы. Почему?

Вельмир молчал. Так долго, что Мира решила не ответит. Но он ответил.

— Потому что люди испугались, сказал он. Жрица владела и огнём, и водой. Она могла создавать и разрушать. Одним - словом поднимать города. Другим - сжигать их дотла. Народы, которые она объединила, начали бояться. Сначала шёпотом. Потом в открытую. Они решили, что никто не должен иметь столько силы.

— И убили её?

— Нет. Она ушла. Сама. Оставила оберег и ушла в Пепел. Никто не знает, куда. Но её кровь осталась. В пепельных. В болотниках. В тебе.

Он посмотрел на неё. Взгляд тяжёлый.

— Ты её последняя нить, Мирослава. И если ты не научишься владеть тем, что в тебе, нить оборвётся. Вместе с тобой.

Тишина.

Мира слышала, как где-то капает вода. Медленно. Раз. Другой. Третий. В такт её сердцу. Как будто вода ждала. Как будто она знала. Как будто она помнила.

— Почему ты мне это рассказываешь? спросила она. Ты же не доверяешь мне.

— Не доверяю.

— Тогда зачем?

Вельмир усмехнулся. Криво. Без веселья.

— Потому что у меня нет выбора. Он потёр лицо ладонью. Устало. Пепельные ищут тебя. Они знают, кто ты. Если они доберутся первыми мои земли сгорят. Мои люди умрут. Я не могу этого допустить.

— И поэтому ты тащишь меня через болото. Как ценный груз.

— Как оружие.

— Я не оружие, сказала Мира. Голос окреп. Я человек. У меня была жизнь. Работа. Квартира с плохим ремонтом и котом, которого я не успела покормить. Я не просила быть наследницей. Я не просила оберег. Я не просила тебя.

Вельмир смотрел на неё. Молча.

— Знаю, сказал он наконец. Но ты здесь. И ты единственная, кто может остановить то, что началось тысячу лет назад. Хочешь ты этого или нет.

Он поднялся. В тесной норе это было трудно пришлось согнуться, почти сложиться пополам. Он задел плечом камень, поморщился. Мира только сейчас заметила: кровь. На его предплечье тёмная, мокрая. Рана. Свежая.

— Ты ранен, сказала она.

— Царапина.

— Это не царапина. Ты весь в крови.

Он посмотрел на руку. Как будто только сейчас заметил. Пожал плечами.

— Заживёт.

— Дай посмотрю.

Он замер. Обернулся. Взгляд острый, недоверчивый.

— Зачем?

— Затем, что, если ты сдохнешь от заражения, я останусь одна в болоте, где меня сожрут пепельные. Мира поднялась. Это не доброта. Это расчёт. Так ты меня понимаешь? Ты сам сказал: здесь нет случайностей.

Пауза. Долгая. Как будто он решал: доверять или нет? Верить или нет? Открыться или нет?

Потом Вельмир медленно, как будто борясь с собой, опустился обратно. Протянул руку. Как будто он сдался. Как будто он позволил ей впервые сделать что-то для него.

Мира взяла её. Кожа горячая, шершавая. Под пальцами шрам, ещё один, старый. Она размотала повязку грязную, пропитанную кровью. Рана была глубокой: порез от клинка, ровный, длинный, от локтя почти до запястья. Кровь текла медленно, ровно, как будто ждала. Как будто знала.

— У меня нет ничего, сказала она. Ни бинтов, ни антисептика. В моём мире...

— В твоём мире, перебил Вельмир, ты бы вызвала лекаря. Здесь лекарей нет. Есть магия.

Он положил ладонь на рану. Закрыл глаза. Мира почувствовала, как воздух вокруг сгустился стал плотным, тёплым, как пар. Зелёный свет слабый, едва заметный пробежал по его пальцам, впитался в кожу. Как будто магия была частью его. Как будто она жила в нём. Как будто она ждала.

Рана затянулась. Не полностью остался тонкий рубец, но кровь остановилась. Края сошлись.

Вельмир открыл глаза. Посмотрел на неё.

— Твоя очередь, сказал он.

— Что?

— Ты пепельная. В тебе огонь. Я потратил силы на тебя, когда тащил. Теперь твоя очередь.

— Я не умею.

— Умеешь. Он кивнул на оберег. Он поможет. Закрой глаза. Почувствуй его. И потяни.

Мира хотела возразить. Хотела сказать, что это бред, что она не волшебница, что она реставратор, а не... Но оберег в её руке нагрелся. Сильно. До боли. И голос тот самый, женский, хриплый прошептал:

«Тяни, внучка. Ты сильнее, чем думаешь».

Мира закрыла глаза.

И потянула.

Сначала ничего.

Потом тепло. Где-то в груди, глубоко, как будто кто-то разжёг уголёк. Оно росло, поднималось, заполняло вены. Мира почувствовала, как сила течёт по рукам к ладоням, к пальцам, к кончикам ногтей. Она открыла глаза.

Её руки светились. Тускло, оранжево, как затухающие угли. На ладонях плясали крошечные искры. Как будто огонь был частью её. Как будто он жил в ней. Как будто он ждал.

Вельмир смотрел на неё. Впервые без холода. С чем-то другим. Чем-то, что Мира не могла назвать. Как будто он увидел что-то важное. Как будто он понял что-то.

— Видишь, сказал он Ты пепельная.

Мира смотрела на свои руки. На искры. На оберег, который пульсировал в такт её сердцу.

— Я никто, прошептала она. Я просто хочу домой.

Вельмир молчал. Потом неожиданно коснулся её руки. Пальцами. Легко. Почти невесомо. Как будто он хотел что-то сказать. Как будто он не знал, как. Как будто он боялся.

— Домой ты вернёшься, сказал он. Когда всё закончится.

— Ты обещаешь?

Он посмотрел ей в глаза. Тёмный взгляд без дна.

— Я не обещаю, сказал он. Я сделаю.

И в этот момент снаружи раздался голос.

— Князь! Князь, ты здесь?!

Яромир.

Вельмир отстранился. Мгновенно. Как будто между ними ничего не было. Поднялся, выглянул из норы.

— Здесь, бросил он. Злата с тобой?

— Со мной. Пепельные ушли на запад. Мы можем двигаться.

Вельмир кивнул. Обернулся к Мире. Взгляд снова лёд. Но в этом льду трещина. Тонкая. Едва заметная.

— Идём, сказал он. До Сердца Топи два дня пути. Если не будем останавливаться дойдём к рассвету.

Мира поднялась. Ноги дрожали. Руки ещё светились слабо, но заметно. Она спрятала их в карманы.

— Вельмир, сказала она.

Он остановился.

— Спасибо. За то, что не бросил.

Он не обернулся. Только плечи напряглись едва заметно. Как будто он услышал что-то, чего не ожидал. Как будто он не знал, как ответить.

— Не благодари, сказал он. Я не для тебя это делал.

И вышел.

Мира осталась одна в тёмной норе. С оберегом в кармане, с искрами под кожей, с голосом в голове, который шептал:

«Он лжёт, внучка. Он уже начал за тебя бояться».

Мира сжала кулаки.

— Заткнись, прошептала она.

И пошла следом.

Эпизод 4. Деревня на костях

Костный Брод вырос из тумана внезапно.

Мира не ждала этого. Не готовилась. Не представляла. Она шла за Вельмиром шаг в шаг, дыхание в дыхание, и вдруг деревья расступились, туман разошёлся, и перед ней открылась жизнь. Не та, к которой она привыкла. Не питерская. Другая. Как будто мир перевернулся. Как будто она попала в другой век. В другую эпоху. В другую реальность.

Дома стояли на сваях. Кривые. Вросшие в болото. С крышами из тростника, покрытыми зелёным мхом. С окнами маленькими, узкими, как бойницы. С дверями низкими, тяжёлыми, из почерневшего дерева. Они не были красивыми. Не были удобными. Они были живыми. Как будто они выросли из земли. Как будто они были её частью.

Между домами вились мостки узкие, скользкие, перекинутые через чёрную воду. Кое-где доски прогнили. Кое-где перила сломаны. Но люди ходили по ним уверенно. Привычно. Как будто они знали каждый шорох. Каждую трещину. Каждый вздох.

Пахло дымом. Рыбой. Сыростью. Тиной. Жизнью. Как будто деревня дышала. Как будто она ждала. Как будто она помнила.

Где-то плакал ребёнок. Надрывно. Где-то лаяла собака хрипло, надрывно. Где-то пела женщина низко, протяжно, как плач. Как будто деревня была не просто местом. Как будто она была существом. Как будто она жила своей собственной жизнью.

Мира остановилась. Не могла идти. Ноги вросли в мокрые доски мостков. Сердце сжалось. Горло пересохло.

— Что это? прошептала она.

— Костный Брод, сказал Яромир. Наш дом.

Мира смотрела.

Дома. Мостки. Вода. Люди. Люди были везде. На мостках. У воды. На порогах. В окнах. Они смотрели на неё. Молча. Внимательно. Как будто они знали её. Как будто они ждали её. Как будто они боялись её.

Но что-то было не так.

Мира поняла это не сразу. Сначала просто ощущение. Тяжёлое. Липкое. Как будто воздух стал гуще. Как будто свет потускнел. Как будто что-то выпило краски из мира. Как будто смерть прошла здесь. Как будто она осталась. Как будто она ждала.

Потом увидела.

Женщина на мостках. Молодая. Красивая. С ребёнком на руках. Её лицо наполовину серое. Потрескавшееся. Как старая глиняная посуда. Кожа шелушилась. Отслаивалась. Сочилась. Как будто она горела изнутри. Как будто она умирала. Медленно. Неотвратимо.

Мужчина у воды. Сильный. Широкоплечий. Его руки серые. Потрескавшиеся. Пальцы скрюченные. Не все. Некоторые отсутствовали. Как будто они отвалились. Как будто они сгорели. Как будто они умерли.

Старик на пороге. Сгорбленный. Худой. С посохом. Его глаза мутные. Серые. Как будто зрение уходило. Медленно. Неотвратимо. Как будто он видел смерть. Как будто он ждал её. Как будто он знал.

Дети. Мальчик. Лет пяти. С серыми пятнами на щеках. С потрескавшимися губами. С глазами живыми. Он смотрел на Миру. Внимательно. Как будто он знал что-то. Как будто он ждал её. Как будто он надеялся.

— Что с ними? прошептала Мира. Голос дрожал.

Вельмир стоял рядом. Смотрел на деревню. Молча. Как будто он видел это каждый день. Как будто он привык. Как будто он не мог привыкнуть.

— Пепельная хворь, сказал он наконец. Ровно. Без эмоций. Проклятие. Пришло с востока три года назад. Сначала просто серые пятна. Потом кожа начинает отслаиваться. Медленно. Как будто тело сгорает изнутри. Лекарства нет. Магия не берёт. Мы можем только замедлить.

— И сколько они живут?

Вельмир молчал. Долго.

— Год, сказал он. Два. Кто как.

Мира закрыла глаза.

Она чувствовала их. Нити. Тонкие. Золотые. Живые. Но слабые. Едва заметные. Как паутина. Как дыхание. Как последний вздох. Они шли от неё к ним. Ко всем. К женщине. К мужчине. К старику. К детям. Всё соединено. Всё живо. Как будто она была частью их. Как будто они были частью её. Как будто они были одним целым.

И хворь видела её. Чувствовала. Знала. Она была не болезнью. Существом. Голодным. Терпеливым. Она ждала. Медленно. Ровно. Как будто она знала. Как будто она ждала. Как будто она была здесь всегда.

— Я хочу помочь, сказала Мира.

Вельмир посмотрел на неё. Тёмные глаза лёд. Но в этом льду трещина. Тонкая. Едва заметная.

— Помощь придёт, сказал он. Когда дойдём до Сердца Топи. Там первый ключ. Ритуал. Он покажет, сможешь ли ты то, что должна.

— А если не смогу?

Он не ответил. Только отвернулся.

— Отдыхай, бросил он через плечо. На рассвете выходим.

Вельмир стоял в центре деревни.

Мира увидела его издалека. Он говорил со стариками. Быстро. Она не слышала слов. Но видела, как он касается их. Рук. Плеч. Лиц. Как будто проверяет, живы ли ещё. Как будто запоминает.

Один из стариков сгорбленный, с посохом что-то сказал. Вельмир кивнул. Потом опустился на колено. Прямо в грязь. Прямо перед стариком. И замер. Как будто он просил прощения. Как будто он молился. Как будто он не знал, что ещё сделать.

— Что он делает? прошептала Мира.

— Просит прощения, сказала Злата.

Мира обернулась.

Ведунья стояла рядом. Высокая. Худая. В тёмном плаще с капюшоном. Лицо молодое, но старое. Как у людей, которые видели слишком много и перестали удивляться. Бледная кожа. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу. Глаза жёлтые. Не карие. Не зелёные. Янтарные. Как прожилка на обереге. Как будто она знала всё. Как будто она видела всё. Как будто она ждала.

— Каждый раз, сказала Злата. За то, что не успел. За то, что не может вылечить. За то, что жив, а они нет.

Мира смотрела на коленопреклонённого князя холодного, жестокого, беспощадного и чувствовала, как что-то в её груди трескается. Медленно. Как пепельная корка. Как будто она увидела его впервые. Как будто она поняла что-то. Как будто она почувствовала что-то.

Вельмир поднялся.

Отряхнул колени. Обернулся и встретился взглядом с Мирой. Она не отвела глаз. Впервые не отвела.

Он подошёл. Медленно. Остановился в шаге.

— Ты хотела знать, за что я воюю, сказал он. Вот.

Он обвёл рукой деревню. Дома. Людей. Серые лица. Потрескавшиеся руки. Детей, которые играли в грязи, не замечая, что их кожа уже начинает сереть. Как будто он показывал ей свою душу. Как будто он открывал ей сердце. Как будто он доверял ей.

— Это не война за землю, сказал он. Не война за власть. Это война за жизнь. Мои люди умирают. Медленно. Пепельные травят их. А я... он сжал кулак. Я не могу их спасти.

Мира смотрела на него. На этого человека. Князя. Убийцу. Спасителя. Как будто он был не просто князем. Как будто он был человеком. Как будто он был живым.

— Ты поэтому ищешь оберег, сказала она. Поэтому тащишь меня через болото. Чтобы вылечить их.

— Да.

— И поэтому ты не бросил меня. Тогда. В норе.

Он молчал.

— Я не бросаю своих, сказал он наконец. Даже тех, кого не выбирал.

Мира опустила руку в карман. Пальцы коснулись оберега. Тёплый. Пульсирующий.

— Я хочу помочь, сказала она. Не знаю как. Но хочу.

Вельмир посмотрел на неё. Взгляд долгий. Тёмный. Как болото ночью. Как будто он взвешивал. Как будто он решал. Как будто он боялся.

— Помощь придёт, сказал он. Когда дойдём до Сердца Топи. Там первый ключ. Ритуал. Он покажет, сможешь ли ты то, что должна.

— А если не смогу?

Он не ответил. Только отвернулся.

— Отдыхай, бросил он через плечо. На рассвете выходим.

Ей выделили угол в одном из домов за занавеской, на тюфяке, набитом сухим мхом. Тепло. Сухо. Но сон не шёл.

Она лежала, глядя в потолок, и слушала. Болото дышало. Деревня спала. Где-то далеко на границе слышимости пела вода. Низко. Протяжно. Как колыбельная. Как будто она пела для неё. Как будто она знала. Как будто она ждала.

Оберег лежал на груди. Мира не снимала его. Не могла.

«Ты чувствуешь, прошептал голос. Воду. Она зовёт тебя».

Голос стих. Болото вздохнуло. Мира закрыла глаза.

И впервые за всё время, что она была в этом мире, уснула.

Эпизод 5. Сердце Топи

Они шли два дня.

Болото менялось. Медленно. Сначала кочки стали выше. Трава жёстче. Вода темнее. Потом деревья исчезли. Совсем. Только мох. Только камни. Только туман. Как будто мир затаился. Как будто ждал. Как будто проверял: достойна ли она идти дальше.

Мира шла впереди. Впервые. Не потому, что вела, потому что чувствовала. Оберег на груди пульсировал быстро, взволнованно. Как будто звал. Как будто торопил.

Вельмир рядом. На полшага позади. Молчал. Смотрел. Яромир и Злата шли следом. Тоже молчали. Знали: нельзя говорить. Нельзя шуметь. Сердце Топи не любит шума.

На рассвете третьего дня они увидели его.

Мира не сразу поняла, что это. Сначала просто тень. Тёмная. Огромная. На горизонте. Потом силуэт. Ствол. Толстый. Чёрный. Как обугленный палец, указующий в небо. Потом ветви. Голые. Скрюченные. Как пальцы мертвеца. Потом корни. Толстые. Перекрученные. Как змеи. Уходящие в чёрную воду. Как будто дерево было не просто деревом. Как будто оно было существом. Как будто оно ждало.

— Древо Раскола, сказал Вельмир. Ровно.

Мира остановилась. Посмотрела. Долго.

Дерево было мёртвым. Не сухим мёртвым. Обугленным. Чёрным. Без единого листа. Без единой травинки у подножия. Только мох. Серый. Как пепел. Как хворь. Как боль.

Но что-то было не так.

Мира чувствовала это кожей. Кровью. Дерево дышало. Медленно. Ровно. Как сердце. Оно жило. Не листьями. Не соком. Чем-то другим. Глубоким. Тёмным.

— Оно живое, прошептала Мира.

— Да, сказал Вельмир. Оно помнит. Всё. Войну. Раскол. Кровь.

— И оно ждёт?

— Да. Тебя.

Они подошли ближе.

Мира видела корни толстые, как стволы молодых деревьев. Перекрученные. Слипшиеся. Уходящие в чёрную воду. Вокруг них круги. Медленные. Ровные. Как будто дерево дышало. Как будто вода отвечала.

Ствол чёрный. Гладкий. Без коры. Как обсидиан. Как камень. Как смерть. Но в нём трещины. Тонкие. Глубокие. Светящиеся изнутри. Тускло. Красновато. Как угли под пеплом.

Ветви голые. Скрюченные. Тянущиеся к небу. Как руки. Как мольба. Как проклятие.

— Здесь первая жрица разделила народы, сказала Злата. Здесь она оставила память. Первый ключ.

— Что я должна делать? спросила Мира.

Злата посмотрела на неё. Янтарные глаза тёплые.

— Коснуться, сказала она. Оберег в ладони. И смотреть. Всё, что увидишь, правда. Какой бы она ни была.

— А если я не выдержу?

Злата молчала.

— Выдержишь, сказала она наконец. Ты пепельная. Ты привыкла гореть.

Мира подошла к дереву.

Медленно. Ноги вязли во мху. Серый. Мягкий. Холодный. Она чувствовала запах дыма, пепла, чего-то ещё. Древнего. Тёмного.

Вельмир стоял позади. Не двигался. Не говорил. Ждал. Мира чувствовала его взгляд на своей спине, на своих плечах, на затылке. Тяжёлый. Тёплый. Как будто он хотел что-то сказать. Как будто он боялся. Как будто он ждал.

Мира протянула руку. Коснулась ствола.

Кора холодная. Шершавая. Как лёд, покрытый пеплом. Но под ладонью тепло. Глубокое. Живое. Как будто дерево узнало её. Признало. Запомнило.

Оберег на груди вспыхнул. Ярко. Бело.

И мир исчез.

Мира стояла на поляне.

Не болото. Не пепел. Поляна. Зелёная. Солнце тёплое. Настоящее. Птицы пели. Живые. Дети смеялись. Живые. Взрослые работали. Живые. Всё живое. Как будто мир был не мёртвым. Как будто он был живым. Как будто он ждал.

— Красиво, сказал голос.

Мира обернулась.

Женщина. Высокая. С двумя лицами. Одно молодое, красивое, с янтарными глазами. Другое старое, морщинистое, с закрытыми веками. Она была одета в белое. В руках оберег. Точно такой же, как у Миры. Как будто она была не просто женщиной. Как будто она была памятью. Как будто она ждала.

— Ты первая жрица? прошептала Мира.

— Я память первой жрицы. Она ушла. Я осталась.

Женщина шагнула вперёд. Её босые ноги не касались земли она плыла над травой.

— Ты хочешь знать, кто ты. Зачем ты здесь. Почему оберег выбрал тебя. Она улыбнулась. Оба лица улыбнулись одновременно. Я покажу. Но сначала вопрос.

— Какой?

— Что ты готова отдать?

Мира молчала. Сердце сжалось.

— Ты пришла сюда за силой, сказала жрица. За знанием. За способностью соединять. Но магия не даётся бесплатно. Первая жрица отдала всё. Свою жизнь. Свою любовь. имя. Ты готова на то же?

— Я не знаю, честно сказала Мира.

Жрица кивнула.

— Хорошо. Честность первый шаг. Тогда смотри.

Она взмахнула рукой.

И мир взорвался.

Мира увидела всё.

Рождение мира когда пепел и вода были едины, когда люди и духи жили вместе, когда магия текла рекой. Она увидела первую жрицу молодую, счастливую, влюблённую. Увидела её мужа воина с пепельными волосами. Увидела их дочь маленькую, с янтарными глазами. Как будто она была там. Как будто она помнила. Как будто она знала.

А потом войну.

Пепельные и болотники. Братья и сёстры. Огонь и вода. Жрица пыталась остановить, но не смогла. Слишком много страха. Слишком много ненависти. Она видела, как горит её дом. Как умирает муж. Как дочь её дочь тонет в болоте, потому что не умеет плавать. Потому что в ней обе крови, и обе отравлены. Как будто она тонула вместе с ней. Как будто она умирала вместе с ней. Как будто она не могла дышать.

Мира почувствовала, как её собственное сердце разрывается. Это было не её боль. Но она чувствовала. Каждую смерть. Каждую потерю. Каждое предательство. Как будто она была там. Как будто она помнила. Как будто она знала.

— Хватит! закричала она. Пожалуйста!

Жрица остановила видение. Мира упала на колени. Слёзы текли по лицу. Оберег в руке ледяной.

— Ты видела, сказала жрица. Теперь выбор. Первая жрица оставила оберег для того, кто сможет соединить. Но чтобы соединить нужно отпустить. То, что ты любишь. То, что ты помнишь. То, что делает тебя тобой.

— Я не понимаю.

— Ты должна отдать одно воспоминание. Самое дорогое. Оно станет мостом. Через него ты сможешь говорить с духами. С предками. Но ты забудешь его. Навсегда.

Мира закрыла глаза. Самое дорогое. Бабушка. Её руки. Её голос. Её сказки на ночь. Её смех. Её последний вздох в больничной палате. Как будто она была здесь. Как будто она ждала. Как будто она знала.

— Нет, прошептала она. Я не могу.

— Тогда ритуал не сработает. Ты останешься здесь. Навсегда. Между мирами. Ни живая, ни мёртвая.

Мира открыла глаза. Жрица смотрела на неё. Оба лица печальные.

— Ты непервая, кто отказывается, сказала она. Многие не выдерживают. Но ты последняя. Если ты не сможешь мир умрёт. Пепельная хворь сожрёт всех. Болотников. Пепельных. Людей. Духов. Всё.

Мира думала о бабушке. О её последнем дне. О том, как она держала её за руку. Как сказала: «Ты сильнее, чем думаешь, Мира. Ты моя кровь. Ты больше, чем просто девочка из Питера».