
Полная версия:
Разбор на атомы
Мы привыкли думать, что ад внизу, а рай наверху. Я вспомнил, как Самуэль смеялся над тем, во что люди превратили религию. А что, если и это мы придумали сами?
Что, если ад и рай — не верх и низ? Что, если это стена? С одной стороны одно, с другой — другое. А между ними — земля.
Все здесь искали выход вокруг себя. Бежали вдоль стен, сворачивали, возвращались, снова бежали. И никто ни разу не посмотрел себе под ноги.
Стены лабиринта бесконечны. Но они стоят на земле.
А значит, под ними можно пройти.
Я открыл глаза и посмотрел вниз. Опустился на колени и начал копать руками.
Под пальцами была грязь, влажная земля и глина. Сначала копать было тяжело. Я разгребал почву, отбрасывал её в стороны, снова вонзал пальцы в землю. Но постепенно работа пошла легче.
Мне казалось, что я копаю уже не землю, а что-то внутри себя.
С каждым движением становилось проще. Я углублялся всё дальше, продолжая копать, и чувствовал, что приближаюсь к чему-то важному. Я ещё не понимал, к чему именно, но впервые с момента появления в лабиринте у меня было ощущение, что я не просто бегу за очередным желанием.
Я искал.
И в этот момент появился надсмотрщик.
Я узнал его. Это был один из тех, кого я видел над лабиринтом, когда мы с Самуэлем только сюда пришли.
Он заметил, что я делаю, и вдруг издал оглушительный крик.
Такой громкий, что я невольно отшатнулся.
Другие надсмотрщики тут же начали слетаться ко мне. Один за другим они приближались, и вскоре над моей головой уже собиралось несколько фигур.
Я не понимал, что происходит. Что именно я сделал не так? Почему моя попытка выбраться вызвала такую реакцию?
Прошло всего несколько мгновений, когда передо мной снова появился Самуэль.
Он оглядел происходящее, а затем вмешался. Надсмотрщики отступили, один за другим разлетаясь в стороны. Ещё недавно они стремительно приближались ко мне, а теперь больше никто не пытался остановить меня.
Самуэль протянул мне руку. Ладонью вверх, как тогда, на лавочке. Так подают руку упавшему.
Но лицо у него было другим.
Усмешка исчезла. Брови чуть сошлись к переносице, губы приоткрылись, будто он собирался что-то сказать и передумал. Золотые глаза смотрели не сквозь меня, как раньше, а на меня. Пристально. Изучающе. Он скользнул взглядом по яме, по моим рукам в глине, снова посмотрел мне в лицо — и, кажется, не нашёл там того, что ожидал.
Так смотрят на задачу, которая вдруг перестала сходиться.
Я посмотрел на его ладонь.
И поднялся сам.
Самуэль ещё мгновение держал руку в воздухе. Потом медленно опустил её.
— Ну что ж, пойдём.
— Куда? — спросил я. — Я нашёл выход?
— Можно и так сказать. — Он помедлил. — Но сначала я хочу с тобой поговорить.
Мир качнулся, и лабиринт ушёл вниз. Мы снова сидели за тем самым столом, над краем бесконечных коридоров. Два стула. Бутылка. Два стакана. Будто никто ничего не убирал.
Я посмотрел на свои руки. Под ногтями — глина. Ладони в царапинах. Единственное доказательство, что всё это было на самом деле.
Самуэль откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и долго смотрел на меня. Не насмешливо. Не свысока. Так разглядывают странную вещь, найденную на чердаке: что это такое и откуда оно взялось?
— Знаешь, сколько я здесь? — произнёс он наконец. — Миллионы лет. Это моё царство. Я вижу каждого, кто бежит там, внизу. Вижу то, что видят они: их деньги, их женщин, их мечты. Миллионы лет — одно и то же.
Он помолчал.
— И за все эти миллионы лет ты первый, кто смог остановиться.
Первый. Из миллиардов.
Я не знал, что на это ответить. Поэтому спросил о другом:
— Сколько я там пробыл?
— Семнадцать лет.
— Сколько?! — Я чуть не вскочил. — Какие семнадцать лет? Я думал, прошло пару часов. Максимум! Я даже не устал. Не запыхался. Просто остановился, подумал и начал копать.
— Для тебя — пару часов, — ответил Самуэль. — Здесь — семнадцать лет. — Он чуть помедлил. — На земле — намного больше.
Последних его слов я тогда не расслышал. Вернее, не придал им значения. А зря.
Семнадцать лет. Целая жизнь. За семнадцать лет ребёнок становится взрослым. Можно вырастить сына. Можно потерять всё и начать заново.
Но, судя по лицу Самуэля, удивляло его совсем другое. Не мои семнадцать лет. Его миллионы. И я — первый.
И всё-таки мой ум меня не подвёл, — подумал я.
Уголок его рта дрогнул. Конечно, решил я. Он опять услышал мои мысли.
— Ну и чего же ты хочешь? — спросил он. — Ты заслужил право выбирать. Вознестись? Уйти к Богу?
Вот оно. То, о чём, наверное, мечтал бы любой. Выход. Свет. Покой.
Я посмотрел вниз.
Люди всё так же метались по коридорам. Гнались за деньгами, любовью, властью, признанием — за всем, что казалось им необходимым для счастья. Где-то среди них бежала та красивая женщина. Где-то — тот неприметный мужчина со своим цинизмом. Ещё недавно — я сам.
Уйти к Богу. Просто взять и уйти. Так и не поняв, почему всё это. Почему они бегут. Почему бежал я.
Тридцать пять лет я разбирал людей по винтикам. А главного так и не разобрал.
И тут в голове привычно щёлкнуло.
Так всегда бывало перед хорошей сделкой. Ещё не видишь всей схемы, но уже чувствуешь: вот она, возможность. Надо только правильно зайти.
Передо мной сидел тот, кто миллионы лет смотрит на одно и то же. И впервые за миллионы лет ему стало интересно. Мной.
А любопытство — тоже валюта. Я всю жизнь знал, сколько оно стоит.
Я повернулся к Самуэлю.
— А давай заключим пари?
Он даже отшатнулся на стуле. И посмотрел на меня так, будто увидел впервые.
Странно. Обычно он знал, что я скажу, раньше, чем я открывал рот. На лавочке, над лабиринтом, за этим самым столом он отвечал на мои мысли, не дожидаясь слов. А сейчас — не знал.
И та усмешка минуту назад, когда я похвалил свой ум… Мне только показалось. Он просто усмехнулся.
Самуэль больше не мог читать мои мысли.
Будто там, в лабиринте, вместе с землёй я выкопал что-то ещё. И закрыл за собой дверь.
— Пари? — переспросил он. — С дьяволом? И на что же? А главное — зачем тебе это?
— Я хочу показать тебе одну вещь.
— Какую?
— Что человек способен измениться. Даже тот, кто ни во что не верил.
Самуэль прищурился.
— «Ни во что не верил» — это ты о себе?
— Помнишь того мужчину внизу? Ты сказал, что он бегает за своим цинизмом. Так вот: цинизм — великолепная штука. Он помогает видеть людей насквозь. Не верить красивым словам. Считать риски. Смотреть на вещи такими, какие они есть, а не такими, какими хочется.
Самуэль откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с ленивым интересом.
— Значит, ты снова хочешь разбирать людей?
— Именно.
— И что поставишь на кон?
— Ничего. Это пари на интерес. Я просто покажу тебе людей по-другому.
— Покажешь? — Он слегка наклонил голову. — Каким образом?
Я выдержал паузу и посмотрел ему прямо в глаза.
— Верни меня на землю.
Самуэль покачал головой. Медленно, почти с сожалением.
— Ты почему-то решил, что выход из ада — это дорога домой. Это не одно и то же. Есть рай и ад. Есть забвение. Есть многое, о чём ты даже не догадываешься. Выбраться из ада можно. А вот вернуться на землю — совсем другая история.
— Даже тебе это не под силу?
Он нахмурился. Вопрос ему не понравился. Я это запомнил.
— Под силу. Вопрос не в этом. Вопрос — зачем мне это. Ты же циник. Тебе ничего не интересно. Во всём ты видишь механику, расчёт, закономерности.
— Мне интересно всё.
— Всё? И что же?
— Как это работает.
Его губы растянулись в тонкую, неприятную улыбку.
— Как это работает? Ты же сам всё прекрасно понимаешь.
— Понимаю, — согласился я. — Механику. Мы умеем наблюдать, анализировать, находить закономерности. Объяснять, почему всё происходит так, а не иначе.
Я помолчал.
— Но что, если разобрать всё на атомы?
В его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на любопытство. Настоящее.
— Что значит — «на атомы»?
— Вот та женщина внизу. Ты видишь, за чем она бежит: деньги, мужчины, страсть. Это механика. А под ней — причина. Почему именно деньги? Кто однажды сказал ей «нет» так, что она до сих пор бежит, лишь бы больше никогда этого не услышать? Вот это — атом.
Самуэль пожал плечами.
— Причины есть всегда.
— Вот именно. И тебе всё равно, какие они. А ведь из-за них и строится вся эта погоня. Не из-за денег. Не из-за мужчин. Из-за того, что лежит под ними.
Я помолчал.
— Всё, что происходило со мной. С другими людьми. Почему мы поступаем именно так. Почему одни чувства сменяются другими. Почему мы совершаем одни и те же ошибки и, даже понимая их, повторяем снова. Всё — до атомов.
Самуэль поморщился.
— Ты собираешься читать мне лекцию о причинно-следственных связях? Скучно.
— Нет. Это не причинно-следственные связи. Это разбор на атомы.
Самуэль замолчал.
Впервые за весь разговор он не нашёлся с ответом сразу. Взгляд задержался на мне дольше обычного. Он пытался понять, что я задумал. Но мои мысли были для него закрыты.
Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
— Мне не нравится спор, в котором я ничего не имею. На интерес я не играю. Мой ответ — нет.
Я ничего не ответил.
Вместо этого медленно опустил взгляд на лабиринт.
Внизу всё продолжалось по-прежнему. Люди метались между коридорами, меняли направления, бросались к своим призрачным целям и снова теряли их. Кто-то бежал быстрее остальных, кто-то останавливался лишь на мгновение, кто-то разворачивался и начинал всё сначала.
Семнадцать лет.
Семнадцать лет я бегал по этим коридорам. А они бегут здесь веками. Миллионы лет Самуэль смотрел на них сверху. И за всё это время ничего не изменилось.
Я повернул голову и посмотрел на него.
Он тоже смотрел вниз. Его лицо было спокойным, но теперь я заметил кое-что, чего раньше не замечал: в его взгляде не было ни удивления, ни интереса, ни даже раздражения. Только усталое безразличие того, кто видел одну и ту же картину столько раз, что она давно перестала для него что-либо значить.
И тогда я понял, что, возможно, дело вовсе не в моём предложении.
Возможно, ему действительно нечем заняться.
— Тебе же скучно.
Самуэль медленно поднял голову.
— Что ты имеешь в виду?
Я не стал отвечать сразу. Мне хотелось посмотреть, как он отреагирует на мои следующие слова. Впервые за всё время нашего знакомства я не просто отвечал ему. Я проверял его.
— Хорошо. Тогда я поставлю на кон кое-что настоящее.
Его лицо почти не изменилось, но я заметил, как он чуть выпрямил спину.
— Продолжай.
— Свою вечность.
На этот раз Самуэль не усмехнулся.
Я дал ему несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное, и продолжил:
— Ты вернёшь меня на землю. Я заново проживу первые семнадцать лет своей жизни. Столько же, сколько отдал твоему лабиринту. И проживу их счастливо. По-настоящему счастливо. До семнадцати я не буду помнить ни ада, ни прошлой жизни, ни тебя. Буду обычным человеком.
Я помолчал.
— А в семнадцать я вспомню всё. И ты появишься рядом со мной. А когда моя земная жизнь закончится, я вернусь сюда. Навсегда. И больше никогда не попытаюсь уйти. Буду рядом с тобой. Человеком, с которым можно разговаривать, спорить и разбирать всё, что происходит с людьми.
Самуэль медленно положил руки на стол.
— Ты предлагаешь мне провести вечность в компании человека?
— Не совсем. Я предлагаю тебе провести её в компании человека, который собирается доказать тебе кое-что.
— И что же именно?
— Что ты не всё знаешь о людях.
Наступила тишина.
Я смотрел на него, а он — на меня.
Впервые мне показалось, что между нами происходит нечто большее, чем обычный разговор. До этого момента Самуэль задавал вопросы, наблюдал за моей реакцией, объяснял устройство своего мира. Он знал больше меня и прекрасно это понимал.
Но теперь я предложил ему нечто, на что он не мог ответить привычной усмешкой.
Он долго молчал. Затем слегка наклонил голову, словно пытался разглядеть во мне что-то скрытое.
— И чего ты этим добиваешься?
Я не спешил отвечать.
Намеренно выдержал паузу. Мне хотелось, чтобы он ждал, чтобы с каждой секундой его любопытство росло, а терпение заканчивалось.
Я видел, что он привык к другому. Люди перед ним оправдывались, просили, торговались, обещали всё что угодно, лишь бы получить желаемое. Но я собирался сказать ему то, чего он явно не ожидал.
— Я изменю тебя.
На мгновение он словно перестал понимать, что происходит.
Затем его лицо исказилось от удивления, которое почти мгновенно сменилось яростью. Он резко поднялся со стула и с такой силой ударил ладонью по столу, что тот содрогнулся.
— Ты?! Меня?!
Его голос прозвучал так громко, что я невольно напрягся.
— Ты, ничтожество, собираешься изменить меня? Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Я прожил миллионы лет! Миллионы! Я видел, как рождались и умирали цивилизации. Я видел королей, нищих, святых, убийц, философов и безумцев. Я видел людей, которые были уверены, что способны изменить мир!
Он обошёл стол и остановился напротив меня.
— И таких нахалов, как ты, я встречал на земле сотни, тысячи! Каждый считал себя особенным. Каждый думал, что именно ему известно то, чего не знают остальные. Каждый был уверен, что нашёл ответ!
Он наклонился ко мне, опираясь ладонями о стол.
— И знаешь, чем всё заканчивалось? Они попадали сюда. В мой мир. И все их великие идеи, вся их уверенность, все обещания что-то изменить рассыпались в прах. Они оставались здесь и блуждали по своим лабиринтам. День за днём. Год за годом. Пока не становились такими же, как все остальные.
Он замолчал, но продолжал смотреть мне в глаза.
— Ничего не изменится. И ты ничего не изменишь.
Я молчал.
Внутри всё сжалось. Я зашёл слишком далеко. Передо мной было существо, которое могло сделать со мной что угодно. И сейчас оно было в ярости.
Но отступать было поздно.
Я медленно поставил локти на стол, переплёл пальцы и опустил на них подбородок. Затем слегка улыбнулся.
Теперь улыбался уже я.
— Но ведь ни один из них так и не выбрался из своего лабиринта, — произнёс я.
Самуэль не ответил.
— А я сижу здесь и разговариваю с тобой.
Я сделал паузу.
Хотелось надавить ещё — туда, куда я, кажется, уже попал. Но каждое следующее слово могло стоить мне слишком дорого.
И всё же я посмотрел ему прямо в глаза.
— И что же? Неужели ты испугался?
Всё изменилось мгновенно.
Первое, что я увидел, — его глаза.
Они больше не были просто золотыми. Они горели. Будто за ними вспыхнуло бушующее пламя — живое, яростное. То самое адское пламя, которого я так и не нашёл в его аде.
Самуэль выпрямился. Его пальцы медленно сжались в кулаки. Он смотрел на меня так, словно перед ним больше не было человека — лишь нечто, что следовало немедленно уничтожить.
Воздух вокруг будто стал тяжелее. Не знаю, действительно ли изменилось пространство или это страх так играл со мной. Но на мгновение мне показалось, что даже лабиринт под нами замер.
Никто не кричал. Никто не бежал. Всё внимание словно сосредоточилось на нас двоих.
И тут до меня дошло, что я сделал.
Я задел самого дьявола за его эго. За самое живое.
Он привык быть тем, кто задаёт вопросы, знает ответы и наблюдает за чужими слабостями. Привык, что последнее слово остаётся за ним. А теперь перед ним сидел человек, который утверждал, что способен его изменить.
Не победить. Не обмануть. Не сбежать.
Изменить.
И, кажется, именно это разозлило его сильнее всего.
Он напрягся всем телом. Его взгляд на секунду опустился к моим рукам, затем снова поднялся к лицу.
Он хотел ударить меня. Схватить, сбросить со стула, раздавить. И он мог. В этом я не сомневался ни секунды.
Внутри поднималась паника.
Что я делаю?
Зачем я его провоцирую?
А если он и правда начнёт варить меня в котле или придумает что-нибудь похуже?
Я боялся пошевелиться. Боялся, что любое движение станет последней каплей.
Я мог отступить. Мог извиниться. Мог сказать, что всё это была глупая шутка.
Но тогда всё, ради чего я затеял этот разговор, закончилось бы, даже не начавшись.
Поэтому я остался сидеть.
Локти на столе. Пальцы переплетены. На лице — лёгкая улыбка. А внутри всё кричало.
Самуэль не двигался.
Я тоже.
Секунда.
Другая.
Третья.
Его молчание становилось невыносимым. Я уже не мог понять, что страшнее: если он сейчас взорвётся от ярости или если продолжит смотреть на меня с этой ледяной ненавистью.
Наконец он медленно наклонился вперёд.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — тихо спросил он.
Теперь он говорил почти шёпотом. И почему-то от этого мне стало ещё страшнее.
Я сглотнул, стараясь, чтобы он не заметил моего волнения.
— Прекрасно понимаю.
Это была ложь. Я понятия не имел, чем всё закончится.
Но отступать уже не собирался.
Я поставил под сомнение то, в чём он был уверен миллионы лет: что люди не меняются. Что каждый навсегда остаётся пленником своих желаний. Для него согласиться значило допустить, что он может ошибаться.
А я ставил на кон всё. Не деньги. Не жизнь — жизнь у меня уже забрали. Вечность. Всю, до последней секунды.
Вечность за семнадцать лет. Безумный обмен. Любой расчётливый человек покрутил бы пальцем у виска. А я, тот, кто всю жизнь всё просчитывал наперёд, впервые шёл ва-банк.
Внутри всё дрожало. Страх и азарт смешались так, что я уже не мог отличить одно от другого. Так, наверное, чувствует себя игрок, который двигает на середину стола всё, что у него есть, зная, что второго шанса не будет. Если бы у меня ещё было сердце, оно бы выпрыгнуло из груди.
Доказать свою правоту я мог только одним — собственной жизнью. Обратного пути уже не было.
Я посмотрел ему прямо в глаза и протянул руку.
— Ну так что? По рукам?
Самуэль долго смотрел мне в глаза. Затем перевёл взгляд на мою протянутую руку.
Несколько секунд он молчал.
Потом на его лице появилась улыбка.
Не та лёгкая усмешка, к которой я уже привык. Другая. Медленная, довольная. Уголки губ поползли вверх, а глаза остались холодными. Так улыбается тот, кто только что получил ровно то, чего хотел. А ты ещё даже не понял, что отдал.
Я это видел. Но не придал значения. Я был слишком занят своей победой.
— Что ж, Джерар, — произнёс он. — Посмотрим, на что ты способен.
Он протянул руку и пожал мою.
— По рукам.
Его ладонь оказалась тёплой. Такой же, как в нашу первую встречу. Я почувствовал, как его пальцы сжали мою руку, и вдруг понял, что больше не слышу ничего вокруг.
Ни голосов. Ни шума. Ни даже собственного дыхания.
Я хотел что-то сказать, но не успел.
Стол исчез первым. Затем растворилось пространство вокруг нас. Лабиринт под ногами, бесконечные коридоры, люди, которые всё ещё за чем-то бежали, — всё это начало стремительно удаляться, словно кто-то выключал свет в огромном помещении.
Я попытался удержать взгляд на Самуэле.
Он продолжал улыбаться. Той самой улыбкой.
И почему-то именно она стала последним, что я увидел.
Затем наступила темнота.
Глава вторая.
Новая жизнь
Я не понимал, сколько времени прошло. Не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Моё тело словно перестало мне принадлежать. Я чувствовал давление со всех сторон, слышал приглушённые звуки, которые доносились откуда-то издалека, и пытался понять, что со мной происходит.
Всё было чужим.
Непонятным.
Я хотел вдохнуть, но не мог. Хотел закричать, но не знал, как. Я словно оказался в мире, который существовал задолго до меня и которому не было никакого дела до того, кто я такой.
А потом меня пронзило ощущение холода. Резкого, незнакомого.
Я сделал первый вдох.
Воздух обжёг лёгкие. Тело дёрнулось, и из моего горла вырвался громкий, отчаянный крик.
Я открыл глаза. Ни стола, ни лабиринта, ни Самуэля.
Надо мной склонялись какие-то незнакомые лица. Я чувствовал прикосновения, слышал голоса, но не понимал ни одного слова. Моё тело было маленьким, беспомощным и совершенно не слушалось меня.
Я больше не был взрослым мужчиной, который сидел напротив дьявола и предлагал ему пари.
Я был младенцем.
И первое, что я хотел сказать: «Я всё помню».
Я помнил лабиринт. Помнил стол над ним. Помнил тёплую ладонь и эту проклятую улыбку.
Но врач и мать услышали только крик.
Я ничего не мог им объяснить. Меня снова бросили в незнакомый мир, и на этот раз у меня не было даже слов, чтобы задать вопрос.
Несколько дней воспоминания ещё держались. Потом начали таять. Коридоры, голос, пари — всё расплывалось, как сон после пробуждения. Чем отчаяннее пытаешься его удержать, тем быстрее он уходит.
Через неделю я уже ничего не помнил. Ни ада. Ни того, что когда-то был другим человеком. Ни того, что всё могло сложиться иначе.
Я был просто младенцем. Как все.
Меня назвали Ноа. С древнееврейского это значит «покой». Ирония, которую тогда никто не мог оценить.
А дальше всё было прекрасно.
У меня были замечательные родители. Они любили меня, кормили, воспитывали. Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать честно: лучших я бы и не пожелал.
Маму звали Клэр. Папу — Андре.
Но когда мне было тринадцать, отец ушёл из семьи.
Перед этим они с мамой долго ругались. Я не понимал из-за чего. Поводы казались мне мелкими, почти смешными. Взрослые люди кричали друг на друга из-за ерунды.
Впрочем, не будем об этом.
Я остался с мамой. У нас была квартира, была машина, было всё, что нужно для нормальной жизни. Мама у меня прекрасная, и в её решении я никогда не сомневался.
Но после ухода отца она взяла меня в кулак. Контроль. Запреты. Отчёты: где был, с кем, почему так поздно.
Родители редко это понимают, но закон тут простой: чем крепче держишь, тем сильнее рвутся. Чем больше контроля, тем дальше ребёнок отходит и тем сильнее хочет свободы. А ради свободы он начинает делать вещи, о которых родителям лучше бы не знать.
С отцом мы прожили под одной крышей не так долго, как хотелось бы. Но он успел многому меня научить. Великолепный человек. Развод между нами ничего не сломал: он приезжал, когда мог, я звонил ему, когда хотел, в любое время, и он всегда находил, что подсказать.
Он не читал мне нотаций. Он делал вместе со мной. Сидел рядом над уроками, пока задача не сдавалась. Если что-то ломалось, не чинил сам, а звал меня: «Иди сюда, смотри». Мы меняли розетки, разбирали старый магнитофон, паяли. Он показывал, как устроена плата, куда бежит ток, почему старый приёмник молчит и как заставить его заговорить снова. Руки у меня были в канифоли, а в голове — сотня вопросов. И на каждый он отвечал.
Он никогда не говорил «сделай». Он говорил «давай сделаем».
Наверное, именно от него во мне это желание — понять, как всё устроено внутри.
Папа остаётся папой. Это не обсуждается.
Иногда мама приводила домой мужчин. Мне казалось, что она ищет не новую любовь, а замену отца для меня. Они были хорошие. Добрые. Старались со мной подружиться.

