Меч Немезиды. Книга 1

Рейдеры до сих пор говорят о них шёпотом. Боятся, что «законники» вернутся. Что брат и сестра снова возьмутся за оружие. Что «Меч Немезиды» — не мёртвая легенда, а спящий вулкан, который может проснуться в любой момент. И я их понимаю. Я видел глаза Алины. Я видел, как Роман улыбается перед дракой. Я знаю, на что способны люди, которым надоело терпеть.

Вот моя история. Вернее, та её часть, которая имеет значение. Я рассказал тебе её не для того, чтобы развлечь. И не для того, чтобы ты побежал искать Цитадель. Я рассказал её, потому что она должна быть рассказана. Потому что такие истории — единственное, что у нас осталось от старого мира. Не технологии, не здания, не Supprex. А истории о людях, которые не сломались.

Тогда у костра Роман рассказал мне свою историю, и я запомнил все. Садись ближе. Я расскажу тебе все с самого начала. Это было счастье обычное утро в лагере рейдеров. Роман тогда был...

Глава 2.

Вода была грязной. Такой грязной, что я почувствовал её вкус ещё до того, как она коснулась лица — тухлая, затхлая, с привкусом ржавчины и чьей-то мочи. Рейдеры никогда не утруждали себя поиском чистой воды для рабов. Зачем? Мы всё равно подохнем рано или поздно. Так чего расходовать ресурс?

Ведро опрокинулось. Ледяная жижа хлынула в нос, в рот, залила глаза. Я закашлялся, дёрнулся, попытался вдохнуть — и захлебнулся снова. Лёгкие горели. Перед глазами плясали красные круги.

— Просыпайся! Спать мешаешь!

Голос пробился сквозь кашель. Знакомый голос. Крыса. Нет, это не кличка — это его настоящая погремуха. Мелкий, суетливый, с вечно бегающими глазками и передними зубами, торчащими вперёд, как у грызуна. Он был одним из тех, кто не умеет драться в открытую, но обожает самоутверждаться на тех, кто не может дать сдачи. Рабы для него — идеальный материал.

Я открыл глаза.

Кошмар ещё держал меня за горло. Те же картинки. Те же звуки. Дом. Мамин голос. Десять шагов до крыльца. И небо — багровое, словно сама атмосфера загорелась. Я бегу, но ноги вязнут. Алину тащат за волосы. Её лицо. Её глаза. Она смотрит на меня. Рот открывается в крике, но я не слышу ни звука — только гул, низкий, вибрирующий в костях. И дверь под землю. Тяжёлая, ржавая, с шестерёнками по краям. Она закрывается. Всегда закрывается. Восемь лет я не видел сестру. Восемь лет мне снится одно и то же. И каждое утро я просыпаюсь с мыслью: жива ли она сейчас?

Крыса стоял надо мной, ухмыляясь. Его рожа расплывалась в тусклом свете костра — грязная, небритая, с жёлтыми разводами от самокруток вокруг рта. Он бросил ведро мне в грудь. Железный край ударил по рёбрам, и я сжал зубы, чтобы не застонать.

— Сходи к реке. Помой ведро. Принеси чистой воды. Заодно помойся — от тебя воняет.

Он развернулся и пошёл прочь, даже не взглянув, выполню ли я приказ. Потому что знал: выполню. Куда мне бежать? С ошейником на шее и цепью, которая сковывает лодыжки ровно настолько, чтобы я мог ходить короткими шагами, но не мог бежать. С выжженным на плече клеймом — три вертикальные полосы, знак собственности банды «Красный шрам». С восемью годами рабства за плечами и ни единым шансом на побег.

Раб. Я — раб. Звучит почти как приговор. Но я запретил себе думать об этом.

Я сел. Тело отозвалось привычной болью. Рёбра ныли — вчерашний бой на арене оставил синяки на левом боку. Плечо тянуло — вывих, который я вправил сам, закусив ремень, пока остальные рабы отворачивались. На спине — шрамы. Много. Старые, побелевшие от времени, и свежие, ещё розовые, стягивающие кожу при каждом движении. Восемь лет. За восемь лет на мне не осталось живого места.

Но я жив. Это главное.

Я поднялся, подхватил ведро и двинулся к выходу из лагеря. Ошейник привычно давил на кадык. Цепь позвякивала между лодыжками, заставляя шаркать, а не идти. Охранник у ворот — здоровенный детина с имплантированной челюстью, из-за которой его рот всегда был приоткрыт, — лениво скользнул по мне взглядом и отвернулся. Очередной раб пошёл за водой. Скучно. Неинтересно. За восемь лет я стал частью пейзажа. Такой же неотъемлемой, как ржавые остовы машин или горы мусора у частокола.

Я шёл и думал об Алине.

Восемь лет. Мне было десять, когда я видел её в последний раз. Сейчас — около восемнадцати. Точнее не скажет никто. В тайге, где мы жили до нападения, мать каждый год делала зарубку на притолоке в мой день рождения. Потом дом сгорел, мать умерла, и считать годы стало незачем. Важно другое: я выжил. Я стал быстрее. Сильнее. Умнее. Я научился убивать. И где-то там — далеко, не знаю где, — возможно, моя сестра тоже жива. И я должен её найти. Это не просто цель. Это смысл.

Где-то в глубине сознания я чувствую направление. Не могу объяснить. Это не голос. Не картинка. Скорее — тяга. Как будто внутри натянута струна, и если закрыть глаза и замереть, можно понять, куда она указывает. Близнецы. Мы с Алиной — близнецы. Говорят, у близнецов бывает связь. Я никогда не верил в мистику. Но это чувство — единственное, что не даёт мне сдохнуть. Может, я выдаю желаемое за действительное. Может, мой мозг просто придумал себе опору, чтобы не свихнуться. Но пока эта струна дрожит — я иду. Даже на цепи. Даже с ошейником. Даже когда перспектива побега равна нулю.

Река была в двухстах метрах от лагеря. Я знал это расстояние до сантиметра, потому что ходил сюда каждое утро. Двести метров по открытому полю. Трава — редкая, жухлая, с проплешинами радиоактивной глины. Земля чавкала под ногами. В воздухе пахло гарью — где-то на востоке горел лес. Уже третью неделю горел, и дым стелился по низинам, оседая в лёгких серой пылью.

Я дошёл до берега, опустился на колени. Вода была мутной, коричневатой, но быстрой — течение сбивало пену у камней. Я выполоскал ведро, выскреб со дна ржавчину и чью-то засохшую кровь. Потом набрал воды — почти чистой, насколько это возможно в местных реках. Стянул с себя рваную рубаху. Огляделся. Берег был пуст. Только стая кролеволков мелькнула на том берегу — серые тени среди серых камней. Они не подойдут близко. Огонь костров и запах железа отпугивают их от лагеря. Пока.

Я начал мыться. Вода обжигала холодом. Кожа покрылась мурашками. Старые шрамы заныли — на холоде они всегда ноют, напоминая о себе, как старые друзья, которые не дают забыть прошлое. Я тёр лицо, шею, грудь. Грязь отходила слоями. Потом опустил голову в воду и замер. Холод отрезвляет. Выбивает из головы кошмары. Возвращает в реальность.

Реальность была такой: я — раб. Ошейник, цепь, арена раз в неделю. Бои. Жестокие, кровавые, без правил. Рейдеры делают ставки. Рабы убивают друг друга. Проигравший идёт на мясо. Я не проиграл ни разу. Восемь лет — ни одного поражения. Везение? Возможно. Но за эти годы я научился драться. По-настоящему. Без чести, без пощады, без лишних движений. Быстро. Эффективно. Смертельно. Я давно перестал считать тех, кого убил на арене. Их лица слились в одно — искажённое страхом и болью. Мне не снятся их лица. Мне снится только Алина.

Я вынырнул, отфыркиваясь. Вода стекала по волосам, капала с подбородка. Я посмотрел на своё отражение — мутное, дрожащее на поверхности. Оттуда на меня глядел парень с пустыми глазами. Худой. Жилистый. С заострившимися скулами и шрамом через левую бровь. Не помню, откуда этот шрам. Кажется, нож в драке за объедки. Или осколок стекла. Неважно.

Мог бы я сбежать? Сейчас, у реки, пока охранник далеко, а цепь можно попробовать перебить камнем? Мог бы. И что дальше? Куда? В леса, где стаи кролеволков разрывают одиночку за минуту? В пустоши, где радиоактивные пятна убивают медленно и мучительно? К другим рейдерам, которые с радостью наденут на меня новый ошейник, если не пристрелят на месте? У «Красного шрама» хотя бы есть еда. И защита. И арена, где я пока что выигрываю. Жалкая логика раба. Но за восемь лет она стала моей логикой. Потому что без неё — только смерть.

Я не ел человечину. Ни разу. Повезло. Банда обосновалась в хороших угодьях. Леса вокруг кишели кролеволками — быстрыми, агрессивными тварями, чьё мясо, если правильно вымочить и прожарить до углей, можно есть без риска подхватить радиационное отравление. А ещё рейдеры постоянно грабили поселения. Мелкие, плохо укреплённые, наспех сколоченные общины, которые пытались отстроиться на руинах старых городов. Их запасы — зерно, вяленое мясо, консервы из довоенных бункеров — шли в общак. Рабам перепадали объедки. Мне хватало. Не для сытости — для выживания. А выживание — это единственное, что имеет значение.

Я поднялся, отжал рубаху, натянул обратно. Мокрая ткань противно липла к телу. Подхватил ведро — теперь чистое, с относительно прозрачной водой. Пора возвращаться. Двести метров обратно. Охранник у ворот проводил меня тем же скучающим взглядом. Лагерь просыпался. Рейдеры выползали из палаток и самодельных бараков, разводили костры, проверяли оружие. Где-то заржала лошадь. Где-то закричал раб — коротко, сдавленно, как будто ему заткнули рот. Я не обернулся на крик. Привык. За восемь лет привыкаешь ко всему.

Я прошёл в свою «спальню» — яму под навесом, где ютились ещё пятеро рабов. Поставил ведро у входа. Крыса уже куда-то свалил. Остальные рабы не смотрели на меня. Они вообще редко смотрели друг на друга. У каждого был свой ад за плечами и своя надежда, которую они боялись озвучить. Моя надежда звалась Алиной. И пока я дышу, я буду идти к ней. Даже если весь этот проклятый мир встанет у меня на пути.

Лагерь просыпался, как просыпается любой рейдерский лагерь — с мата, харканья и звона металла. Костры чадили едким дымом от сырых дров, которые никто не удосужился просушить. В воздухе висел запах варёной требухи и немытых тел. Я поставил ведро у входа в нашу яму и огляделся. Утро только вступало в права, а драки уже начались.

Двое рейдеров сцепились у костра. Здоровенный бугай с имплантированной рукой — грубый протез, весь в царапинах и потёках масла — толкнул щуплого парня в рваной кожаной куртке. Тот пошатнулся, выплеснув баланду из миски, и взревел.

— Ты, падла! Это моя жратва!

— Твоя жратва кончилась, когда ты вчера проиграл в кости, — хмыкнул бугай, даже не обернувшись.

Щуплый бросился на него. Драка была короткой и грязной. Бугай перехватил его руку, дёрнул на себя и приложил лбом о ржавый остов какого-то довоенного агрегата. Раздался глухой стук, брызнула кровь. Щуплый обмяк и сполз на землю. Бугай сплюнул, подобрал миску и уселся жрать.

Вокруг загоготали. Рейдеры, наблюдавшие за сценой, хлопали себя по ляжкам, тыкали пальцами в бессознательное тело. Один, совсем молодой — лет шестнадцати, не больше, — подскочил к лежащему, поставил ногу ему на голову и картинно поклонился, словно актёр в довоенном театре. Смех усилился.

— Гляньте, как бабу уложил! — крикнул кто-то.

— Да он и бабу-то никогда не укладывал! — ответил другой.

— Сейчас бы ему бабу, а он без зубов остался!

Я не улыбнулся. Не потому что не было смешно. Смех здесь — это не веселье. Это форма агрессии. Я давно научился различать оттенки рейдерского гогота: когда они ржут, расслабляясь после удачного рейда, — это одно. Когда ржут над слабым — другое. Сегодня был второй вариант. И лучше не привлекать к себе внимание, когда стая в таком настроении.

Я нагнулся к ведру, зачерпнул воды ладонью и плеснул в лицо. Холодная влага растеклась по шее, затекла за ворот. Я проморгался. День предстоял долгий. Если повезёт, меня погонят на работы за пределами лагеря — собирать хворост, таскать камни для укрепления частокола. Если не повезёт — оставят здесь. А оставаться здесь означало быть на виду. У всех на виду.

Я выпрямился. И в этот момент почувствовал взгляд.

Нет, не взгляд. Это было что-то другое — сгусток ненависти, направленный на меня, как ствол дробовика. Я обернулся медленно, без резких движений. Опыт. За восемь лет я научился не дёргаться, когда на тебя смотрят. Дёрнешься — спровоцируешь. Спровоцируешь — убьют.

Из соседней палатки, точнее, из-под навеса, который служил палаткой ещё для пятерых рабов, выходил парень. Я знал его. Звали Шрам. Не из-за шрама на лице — шрамы здесь у всех. Просто погремуха. Он был рабом, как и я, но держался особняком. Угрюмый, тяжёлый, с вечно опущенной головой и кулаками, которые он сжимал так, что костяшки белели. Вчера на арене я убил его друга. Не просто друга — брата. Сводного, кажется. Или молочного. Неважно. Главное: я убил, а он видел.

Шестерёнки в голове закрутились мгновенно. Он идёт. Не просто идёт — движется целенаправленно. Плечи развёрнуты. Глаза смотрят прямо. В правой руке — заточка. Старая, из куска арматуры, заточенного о камень. Лезвие кривое, в зазубринах, но для одного удара его хватит. Он нападает не внезапно — он хочет, чтобы я увидел. Чтобы я испугался. Чтобы в глазах мелькнул страх, прежде чем он меня прикончит.

Я не испугался. Я начал считать.

Дистанция — десять метров. Девять. Восемь. Он наращивает шаг. Рейдеры вокруг ещё не заметили — их внимание занято щуплым, которого только что вырубили. Семь метров. Шесть. Я стою ровно. Руки опущены. Тело расслаблено. Пусть видит то, что хочет видеть. Пять метров. Четыре. Заточка в его руке чуть подрагивает. Адреналин. Он слишком возбуждён. Три метра.

— Ты!

Голос хриплый, сорванный. Он бросился, занося заточку над головой — глупо, пафосно, с широким замахом, как бьют топором по бревну. Я видел этот удар ещё до того, как он начал его заносить. Видел по тому, как напряглось его плечо. Как дёрнулся локоть. Как сместился вес на правую ногу.

Я шагнул влево. Всего полшага. И одновременно ушёл корпусом вниз, пропуская лезвие над головой. Заточка просвистела в сантиметре от виска — я услышал, как воздух рассекается над ухом. Шрам пролетел мимо, по инерции шагнув вперёд и потеряв равновесие. Толпа вокруг замерла. Рейдеры начали оборачиваться на нас. Кто-то присвистнул. Кто-то крикнул: «О, гляньте! Рабы дерутся!»

Шрам развернулся. Глаза дикие, бешеные. Слюна на подбородке. Он задышал часто, поверхностно — адреналин колотил его изнутри, мешая думать. Заточка опять пошла на замах. Теперь горизонтальный удар, на уровне груди. Он хотел рассечь мне рёбра. Я опять не стал блокировать. Блокировать — значит получить порез, а любая рана здесь, без нормальной медицины, может загноиться. Заражение крови — и ты труп через три дня. Лучше уклоняться.

Я сделал шаг назад, втягивая живот. Лезвие прошло в миллиметре от рубахи. Шрам зарычал — дико, по-животному. Толпа заулюлюкала. Рейдеры бросили свои дела, обступали нас полукругом. Делали ставки. Из общего гвалта я выцепил обрывки:

— Десять патронов на Шрама!

— Придурок! Он же вчера его кореша уложил!

— Двадцать на Черпака!

Черпак — это моя погремуха. Дурацкая. Не помню, откуда взялась. Кажется, потому что я однажды вычерпал ведро до дна, когда все боялись пить из-за радиации. Но сейчас это неважно. Сейчас важно другое: Шрам сделал третий выпад. На этот раз колющий. Прямо в грудь. Я развернулся боком, пропуская острие мимо, и перехватил его руку. Пальцы сомкнулись на запястье — костлявом, влажном от пота. Я сжал. Сильно. До хруста сухожилий. Заточка выпала, звякнув о камни.

Он попытался ударить меня свободной рукой. Я ушёл от удара и провёл подсечку. Шрам рухнул на спину. Воздух выбило из лёгких. Я навалился сверху, прижав коленом его грудь. Моя правая рука легла ему на горло. Не душить — просто обозначить. Дать понять, кто здесь контролирует ситуацию.

Толпа взревела. Кто-то разочарованно застонал — видимо, поставил на Шрама. Кто-то засмеялся. Молодой рейдер, тот самый, что недавно позировал на голове поверженного, заорал:

— Давай! Кончай его! Чего ждёшь?!

Я не шевелился. Мои пальцы на горле Шрама не сжимались. Он хрипел, глядя на меня снизу вверх. В глазах — уже не ненависть. Страх. И надежда, что я его отпущу. Я мог бы сломать ему кадык. Прямо сейчас. Одним движением. И никто бы слова не сказал — раб убил раба, обычное дело, даже интересно. Но я не убил. Не потому что жалко. А потому что он — никто. Пустое место. Мне не нужна его смерть. Она ничего не даст.

— Вставай, — сказал я тихо. Так тихо, чтобы слышал только он.

Шрам моргнул. Не понял.

— Твой друг проиграл на арене. Там нет правил. Ты знал это, когда он выходил. Я сделал то, что делают на арене. Не больше. Не меньше. Если тебе нужен враг — ищи его среди тех, кто устраивает бои. А я — такой же раб, как и ты. Отпусти.

Он продолжал смотреть. Что-то дрогнуло в его лице. Я убрал колено с груди и встал. Отступил на шаг. Второй. Шрам закашлялся, перевернулся на бок, поднялся сначала на четвереньки, потом — на ноги. Его качало. Он подобрал заточку, но не бросился снова. Просто стоял и смотрел, как я отхожу.

Толпа заулюлюкала уже в мой адрес.

— Слабак! — завопил кто-то. — Надо было рвать!

— Черпак — баба! Баба Черпак!

— Да он срать на тебя хотел, Шрам!

Смех стал громче. Теперь ржали надо мной. Ржали над Шрамом. Ржали просто потому, что это весело — унижать тех, кто не может ответить. Я не оборачивался. Подошёл к нашему навесу, сел на землю, прислонившись спиной к опорному столбу. Внутри — пустота. Никакого торжества. Никакого страха. Никакой злости. Просто функция выполнена. Опасность устранена. Можно дышать дальше.

Ко мне подсел Молчун — один из рабов нашей ямы. Старый, сморщенный мужик с отрезанным языком. Он ничего не говорил, да и не мог, но глаза у него были живые, понимающие. Он положил передо мной кусок лепёшки — жёсткой, как подошва, но всё же еды. Я кивнул. Разломил лепёшку пополам, половину вернул ему. Мы жевали молча.

Рейдеры постепенно рассасывались. Драка закончилась, зрелище себя исчерпало. Кто-то двинулся к арсеналу чистить оружие. Кто-то — в сторожевую вышку, заступать на дежурство. Лагерь возвращался к своей обычной рутине. А я сидел и смотрел, как дым от костров поднимается к серому небу.

Полдень накрыл лагерь удушливой жарой. Солнце висело в зените — бледное, размытое, словно глядящее сквозь грязное стекло. Даже спустя тридцать лет после Долгой ночи небо так и не очистилось до конца. Радиоактивная взвесь всё ещё плавала в верхних слоях атмосферы, и свет, пробивающийся сквозь неё, был каким-то больным, желтушным. Но жарил он исправно. Земля под ногами потрескалась. Воздух дрожал над кострищами. Даже мухи — жирные, зелёные, размером с ноготь большого пальца — обленились и ползали по отбросам, не взлетая.

Я сидел в тени навеса и чинил ремень на своей цепи. Бессмысленное занятие. Ремень всё равно сотрётся через неделю. Но руки должны быть заняты. Если руки заняты, мозг не лезет в те тёмные углы, где живут воспоминания о кошмарах.

Ко мне подошли двое. Не просто рейдеры — личная охрана лидера. Я узнал их сразу по нашивкам на плечах: выцветший красный шрам на чёрном фоне, грубая вышивка, сделанная, кажется, человеческими волосами. Один — высокий, с боевым имплантом вместо левого глаза. Глаз светился тусклым красным, и я знал: он видит в инфракрасном спектре. Второй — пониже, коренастый, с плазменным резаком на поясе. Редкая вещь. Ценная. Такие носили только те, кому лидер доверял лично.

— Черпак. За тобой, — бросил высокий.

Я не спросил «зачем» и «куда». Спрашивать — значит терять время. И нервы. Если бы хотели убить, убили бы прямо здесь. Раз зовут — значит, зачем-то нужен. Я поднялся, отряхнул штаны и пошёл за ними.

Лагерь «Красного шрама» располагался на руинах старой геотермальной станции. Полуразрушенные корпуса из довоенного железобетона, оплавленные края стен, ржавые трубы, уходящие в землю. Рейдеры обустроили здесь всё с умом, который редко встретишь у обычных банд. Частокол из переплавленного металла. Сторожевые вышки с самодельными турелями. Даже ров — сухой, но утыканный кольями, обмазанными дерьмом для верности. Лидер у них был не просто отморозком с дубиной. Он был стратегом. И это делало его опаснее вдвойне.

Меня вели через центр лагеря. Мимо арены — утоптанного круга земли с пятнами крови, которая уже не отмывалась. Мимо арсенала, где два рейдера чистили винтовки. Мимо клеток с кролеволками — их держали для травли, когда не было боёв между рабами. Звери скалились, били хвостами по прутьям. Я не смотрел на них. Смотрел вперёд.

Жилище лидера находилось в самом сердце станции — бывшем машинном зале. Массивная гермодверь, снятая откуда-то с бункера, была приоткрыта. Внутри горел свет — не костёр, а настоящая электрическая лампа, питающаяся от геотермального реактора. Яркий, белый, почти забытый свет. Он резал глаза.

Лидер сидел за столом, сколоченным из обломков приборной панели. Звали его Стилет. Настоящего имени никто не знал. Худой, жилистый, с седыми висками и лицом, исполосованным шрамами — один из которых тянулся от лба через пустую глазницу до подбородка. Глаза не было. Вместо него — грубый оптический имплант, вживлённый явно не в лаборатории, а где-то в полевых условиях. Он поворачивался с лёгким жужжанием сервопривода, фокусируясь на мне. Второй глаз — живой, серый, холодный — смотрел не мигая.

Рядом стояли ещё трое. Приближённые. Один — женщина. Редкость для рейдерской верхушки. Лет сорока, с коротким ёжиком седых волос и аугментированными руками по локоть. Матовый металл, изящные линии — довоенная работа, не чета грубому протезу бугая у костра. Её звали Шепот. Говорили, она слышит радиочастоты через встроенный в череп приёмник. Двое других — молчаливые громилы, явно накачанные стимуляторами. У одного дёргалась щека. У второго потели виски.

— Оставьте нас, — сказал Стилет. Голос у него был неожиданно тихим. Он не орал, как другие рейдеры. Ему не нужно было орать. Его слушали и так.

Охрана переглянулась. Женщина едва заметно кивнула, и все вышли. Гермодверь за моей спиной закрылась с глухим стуком. Я остался наедине с лидером. Ошейник вдруг стал тяжелее обычного. Сервопривод в глазнице Стилета жужжал, фокусируясь.

— Стой, — сказал он. Не «сядь». Не «подойди». Просто «стой». Я стоял.

Он поднялся из-за стола. Движения плавные, выверенные. Так двигаются люди, которые прошли через десятки боёв и выжили. Он обошёл меня по кругу — медленно, разглядывая, как разглядывают товар на рынке. Я не поворачивал головы. Смотрел прямо перед собой.

— Восемь лет, — произнёс он. — Ты здесь восемь лет. Я проверил. Ты попал сюда десятилетним пацаном. Сейчас тебе около восемнадцати. Точнее никто не скажет — учёт мы не ведём. Но это и неважно. Важно другое: за восемь лет ты ни разу не проиграл на арене. Это не везение. Везение кончается на третьем бое. Ты убил больше рабов, чем некоторые мои бойцы — врагов. Я видел твой бой сегодня утром. Со Шрамом. Ты не просто победил. Ты контролировал ситуацию от начала до конца. Ты знал, что он нападёт ещё до того, как он вышел из палатки.

Он замолчал. Я молчал тоже.

— Я не хочу терять сильного бойца, — продолжил он, останавливаясь передо мной. — Арена — это мясорубка. Ты можешь протянуть ещё год, может, два. Но рано или поздно тебя убьют. Убьёт такой же раб, как ты. Или ты постареешь, станешь медленнее. И сдохнешь. Это пустая трата ресурса. А я не люблю тратить ресурсы впустую.

Он смотрел на меня своим единственным живым глазом. Имплант жужжал. Я чувствовал, как он сканирует моё лицо — тепловые сигнатуры, пульс, расширение зрачков. Он знал, что я спокоен. Это была правда. Я был спокоен.

— Я предлагаю тебе вступить в банду, — сказал Стилет. — Испытательный срок. Будешь ходить в рейды, доказывать верность. Если покажешь себя и не сдохнешь — сниму ошейник. Станешь одним из нас. Будешь получать долю с добычи. Будешь свободен. Насколько это возможно в нашем мире.

Свобода. Слово прозвучало как выстрел. Я медлил ровно две секунды. Не потому что думал. Потому что знал: если отвечу сразу, это будет выглядеть как слабость. Как будто я ждал этого предложения. Как будто я мечтал стать рейдером. А я не мечтал. Но и отказываться не собирался.

— Почему ты так держишься за жизнь? — спросил он вдруг. — Восемь лет в рабстве. Восемь лет боёв. Большинство сломались бы за первый год. Некоторые сами бросались на копья охраны, чтобы покончить с этим. А ты держишься. Почему?

Я посмотрел ему прямо в глаза. В живой глаз. Не в имплант — в живую серую радужку, за которой ещё теплилось что-то человеческое.

— Жизнь — единственное, что у меня осталось, — сказал я.

Он моргнул. Медленно. Имплант щёлкнул, перефокусируясь. Я продолжил:

— У меня отняли дом. Семью. Свободу. Имя, которое дала мать, заменили на кличку. Всё, что у меня есть, — это способность дышать, двигаться и убивать, когда нужно. Я не отдам это просто так. Никому. Даже этому миру.

Стилет молчал. Потом уголок его рта дрогнул. Не улыбка — скорее, усмешка. Признание.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушай условия.

Я слушал. Условия были простыми: три рейда — испытательный срок. Я иду в цепях, но уже не как раб, а как рекрут. Оружие мне дадут, но без боеприпасов. Патроны нужно заслужить. Если я проявлю трусость — обратно на арену. Если попытаюсь сбежать — пуля в затылок. Если докажу верность — ошейник снимут.