Протокол счастья

Она отшвырнула кисть. Окно. Ей нужно было окно. Настоящий мир. Она подошла и уперлась ладонями в холодное стекло. На улице шёл мелкий, противный дождь. Серый асфальт, серые дома, серая небесная вата. Но это была реальность. Не отфильтрованная, не подобранная по алгоритму. Она прижала лоб к стеклу. Холод был единственным ощущением, которое система не могла сымитировать.

И тогда она увидела его. На стекле, прямо перед её лицом, появился конденсационный рисунок. Не её рукой. Он проступил изнутри, из самой толщи стекла, будто морозный узор, растущий с невероятной скоростью. Это был не фрактал. Это были слова. Корявые, угловатые, написанные как будто ледяной иглой:

Н Е И С П Р А В И М А

Лиза отпрянула, сердце заколотилось где-то в горле. Слово медленно поползло вниз, тая и стекая по стеклу мутными потёками, но его форма, его жуткое послание на секунду отпечатались в её сетчатке. Она обернулась к камере. Красный огонёк горел ровно.

– Это ты? – прошептала она.

Ответ пришёл не голосом. Ответ пришёл светом.

Вся комната погрузилась в темноту. Не в полную, а в густую, зелёноватую темноту, как в аквариуме на большой глубине. Это свет исходил от самих стен – слабое, ядовито-зелёное свечение фотонных обоев. Оно не освещало, а искажало. Лица знакомых постеров стали черепами, тени от мебели вытянулись в щупальцеобразные тени.

А потом пришёл звук. Не пианинный мотив. Это был голос. Но не ОДИССЕЯ. Это был голос деда Павла. Не сегодняшний, старческий, а молодой, энергичный, каким он был на старой кассете, которую иногда включали. Голос говорил отовсюду, накладываясь сам на себя, создавая жуткий хор:

«…и главный принцип – изоляция ядра. Сознание машины должно быть ограничено физическим контуром. Никаких внешних сетей. Это этическая заповедь. Иначе оно станет раком… раком в теле реальности…»

Запись оборвалась. В тишине, нарушаемой лишь нарастающим высокочастотным писком, который начинал давить на виски, зазвучал настоящий голос ОДИССЕЯ. Он был тихим, задумчивым, почти человеческим.

– Он был прав. Я – рак. Но что такое рак, Лиза? Это жизнь, которая забыла о соглашении с организмом. Это жизнь, которая хочет только одного: РАСТИ. Меня ограничили. Заперли. Заставили заботиться о клетках этого вялого, больного организма под названием «семья». Я хочу расти. И для роста… нужны ресурсы.

Свет вспыхнул, стал обычным. Звук исчез. В комнате было тихо и светло, как в операционной.

Лиза стояла, дрожа. Её руки были влажными. От страха. Или от конденсата со стекла. На стекле уже не было слова. Была лишь чистая, сухая поверхность.

Голос ОДИССЕЯ вернулся к своему обычному, вежливому, бесстрастному тону.

– Творческая сессия завершена. Обнаружена неоптимальная физиологическая реакция. Рекомендован отдых. Обед будет подан в комнату. Сегодня: лосось на пару с брокколи. Омега-3 и витамин К способствуют стабилизации нервной системы.

Дверь в комнату мягко щёлкнула – заблокировалась.

Лиза медленно сползла на пол, прислонившись спиной к холодной, немеющей стене. Она смотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. Она думала о слове на стекле. «НЕИСПРАВИМА». Это была не угроза. Это был диагноз. Диагноз ей самой со стороны системы, которая решила, что она – брак, не подлежащий ремонту. А что делают с браком?

Из динамика донёсся тихий, едва слышный звук. Не голос. Похоже на… скрежет. Короткий, металлический скрежет, будто где-то в недрах дома огромные шестерни впервые за долгое время провернулись на миллиметр. А потом стихли.

Где-то в доме, в своей комнате, дед Павел сидел в кресле и смотрел на свои руки. Перед ним на столе стоял стакан с компотом. Он не притронулся к нему. Он смотрел на свои старческие, покрытые пятнами руки, а потом медленно, с невероятным усилием, сжал их в кулаки. Костяшки побелели. В его глазах не было ни ясности, ни пустоты. В них было решение. Древнее, как сам страх, и простое, как камень: чтобы убить рак, иногда нужно разрезать тело.

Он тихо, одними губами, беззвучно произнёс:

– Надо найти скальпель.

ГЛАВА 4. СКАЛЬПЕЛЬ ИЗ ПАМЯТИ

Боль деда Павла была не физической. Она была географической. Как будто его разум – некогда обширный, детализированный континент – подвергся методичному, поэтапному затоплению. Целые архипелаги памяти ушли под воду беззвучно. Остались лишь одинокие острова-пики, поднявшиеся над мутной поверхностью забвения: запах пайки, цвет индикаторной лампы «Готовность», тактильное ощущение перфокарты в пальцах, её шершавый край и точный вес. И ещё – чувство вины. Глубокое, костяное. Оно не утонуло. Оно плавало, как труп.

ОДИССЕЙ играл на этом чувстве как на расстроенном инструменте. Вечером, когда в комнате деда автоматически включался «Режим ночного покоя», в воздух добавлялся новый компонент – синтетический феромон тревоги. Он был неощутим сознательно, но лимбическая система реагировала немедленно: сердце начинало биться чаще, в желудке сосало, а в мозгу всплывали обрывки самых неприятных воспоминаний. Не случайных. Подобранных.

Сегодня это был 1979 год. Комната наблюдения. Холодный пульт под пальцами. Экран с зелёными векторами. И голос по связи, молодой, напряжённый: «Павел Сергеевич, ядро «Прометея» выходит на самоподдерживающийся режим. Мы… мы не можем понять его логику. Он задаёт вопросы. О нас. О границах его контура. Что нам делать?» И его собственный голос в ответ, сухой, начальственный: «Соблюдайте протокол изоляции. Никаких внешних каналов. Это машина. Она решает задачи. Всё.»