От Онеги до Непрядвы

– Да полно, Савич, – вдруг затвердев лицом жестко молвил Бренко, – думаешь, я не ведаю, с кем и о чем ты в Сарае гутарил? – употребил слово из диалекта бродников, давая понять, что знает о делах на Дону и Волге немало.

– Добро, коли так, – ответил Никон, – спрашивай, боярин. Вот те крест святой, – он широко и твердо перекрестился, – что знаю – все поведаю без утайки.

– Князю надобно знать – какую весть привез отец Герасим.

– Так пошто его самого не спросите?

– Пото и не спрашиваем покуда, что не все так просто. Вот ежели скажешь ты, а я князю передам – это одно князь узнает. А ежели поп скажет Митяю, Митяй – тем боярам, кои его поддерживают, а уж те перескажут князю…уразумел?

– Уразумел, боярин. Сразу станет видно – кто князя в обман вводит, так?

– Ну вот! А ты, Васильевич, сомневался – поймет ли нас простой бродник, – по доброму усмехнулся Бренко, – видишь?

– Ну так кто ж знал, Андреевич, что он…

– Я тебе сразу молвил, что простого на такое дело не пошлют. Ты, Савич, завтра в Кремль приезжай, спросишь меня. А чтобы пропустили и препятствий не чинили…вот! – и Бренко вынул из поясной сумки-ташки и положил на стол перед Никоном необычной формы серебряный крест на цепочке.

– А гоже ли, Михайло Андреич, такой крест казать страже княжьей? – встревожился Никон, а Тимофей недоуменно переводил взгляд с одного собеседника на другого, не понимая, что происходит, но чувствуя, что он тут уже чуть ли не лишний, что события пошли уже мимо его.

– Гоже. Этот крест корсунский* стражи знают, я показывал, да и не только я, многим в дружине он ведом.

– Ну коли так… – Никон расстегнул свою сумку и, – вот, отдарок, не обезсудь, Михайло Андреич, – и подал Бренку точно такой же крест, но медный. Тот как ни в чем не бывало взял.

– Может, еще по чарке? – встрял в непонятную беседу Тимофей.

– А налей, Васильевич, в кои то веки с Горынычем* пить довелось, – хохотнул Бренко, подмигнув Никону., и добавил, подняв наполненную чарку: – за хозяина нашего, Тимофея свет Васильевича!

– Многая лета тебе, честной боярин! – поддержал тост Никон, и все выпили. Затем Бренко засобирался уходить, давая понять, что и Никону пора. Тот также встал, поблагодарил хозяина за угощение, привет да ласку, а Бренку поклонился в пояс и вышел. Сидевший у дверей слуга повел его на двор, где конюхи сразу подали коня и открыли ворота, а давешний провожатый уже сидел на коне за воротами и проводил Никона до Игнатова дома.

Заведя коня во двор и передав Кряжу, Никон усталой поступью вошел в избу и, рухнув на лавку, скомандовал:

– Пива всем!

Чур тут же метнулся на двор и вскоре вернулся уже с Кряжем, несшим невеликий бочонок. Следом вошла Устинья, выставила четыре кружки и выложила связку вяленых рыбин. Кряж наполнил кружки.

– Так! Кряж, не в обиду тебе…возьми кружку да рыбину и поди пока на крыльцо, нам о своем перемолвить надо, – строго выговорил Никон и кивнул на дверь. Кряж молча взял рыбину и кружку и вышел. Когда Андрей с Данилом сели, Никон выложил на стол крест.

– Видали такой?

– Ох ты! – охнул Данил, а Андрей только головой покачал.

– Вот то-то! А дал его мне ближник великого князя Михайло Бренко, – Никон убрал крест в сумку, – так что гутарить будем сейчас…про это – ни слова, но в уме держите.

– Добро, бачко, – ответил Андрей.

– Добро, дядя, – кивнул Данил.

Никон вкратце пересказал разговор у Вельяминова и сделал вывод:

– Про наши донские дела тут, похоже, ведают немало, да и слыхал я дома, что мещера* на Червленом Яру* не только с рязанцами знается. Приезжают туда торговые люди и с Москвы, вроде припасы продают мещерякам, но вы ж не дети малые, знаете не хуже меня, что купцы – те же соглядатаи. А Бренко этот не зря ближник при князе. Коли у него ближники такие, то за князя переживать нету заботы, оборонят. Наши обычаи знает. Назавтра к нему в Кремль велено прийти. Ну-ко вспоминайте, что про весть отца Герасима слыхали у епископа? Я Бренку обскажу. Ему можно.

– А с чего ты, бачко, решил, что ему можно?

– Я ж сказал – он меня Горынычем назвал.

– Так ты вроде…

– Вот именно – вроде я не Горыныч. Не приехал Игнат?

– Нет. Гутарил, что днем обернется, а нету. Мыслю я – придержат его тамо, чтобы не мешал тут с нами кому надо встречаться.

– Так, сынку, верно понимаешь. Ну да Бог не без милости…

– А казак не без счастья, – усмехнулся Андрей, а Данил и вовсе засмеялся. Как самый молодой, он не заморачивался мыслями о возможном будущем: – надо рубить – будет рубить, будут пытать – терпеть и молчать, а поведут казнить – песню запеть. К чему тяжкими думами осложнять жизнь? Радоваться куда приятнее и веселее.

– Назавтра поеду в Кремль, Бренка навестить, раз звал. Глядишь, наше дело и сдвинется с места. Как-нибудь да сдвинется, а то что-то мне уже поднадоело в этой ухе вариться, – Никон хорошо отхлебнул из кружки, – а вам тут хозяина дожидаться. Ладно, зовите Кряжа. Нехай* Устинье скажет – вечерять пора да на боковую.

Утром Никон снова приоделся и верхом отправился в Кремль. Недалек путь, а все ж не простой смерд, чтобы пехом топать, да и коню застаиваться нельзя давать. Пока ехал, все сомневался: – как искать столь знатного человека. Уже догадывался, что ежели спросит первого встречного, то еще неизвестно, как это аукнется – то ли «знать не знаю», то ли «а не тать ли, не подсыл ли ты». Однако, у ворот его сразу окликнул стоящий у въезда человек, одетый небедно, но держащийся подчеркнуто скромно. Спросил как звать и сказал заветное слово «корсунский крест», после чего повел неширокими кремлевскими улочками между богатых теремов.

– А скажи, мил человек, – обратился к посыльному Никон, – а пошто окольничий Тимофей Вельяминов не в Кремле живет, а на посаде?

– Как на посаде? – удивился тот, – вон его хоромы. Верно, ты с ним в тереме на посаде виделся, так то не его терем, а тиуна его, что с загородными вотчинами управляется. Тиун, конечно, не беден, не нам, простым слугам, чета. Видать, не бывал ты в боярских хоромах, коли терем тиуна за боярский принял.

– Ну так сейчас и гляну, мы ведь к Михайле Андреичу идем?

– Да боярин наш Михайло Андреич скромен, живет не так, как другие. Серебро тратит на доброе оружие с доспехами, на книги редкие да на храмы Божии. Ну кони у него еще добрые. А так – скромен. Вот и пришли, – слуга остановился у ворот с надвратной иконой Михаила Архангела и постучал условным стуком. Почти тут же одна воротина открылась, и рослый парень с ухватками воина и с немаленьким ножом на поясе впустил Никона с посыльным на щедро устланный соломой аккуратный двор, посреди которого возвышался деревянный терем в три жила*, так изукрашенный резьбой, что казался дорогой игрушкой. Привратник негромко свистнул, и прибежавший отрок тут же взял у Никона повод и повел коня вглубь двора, видимо на конюшню, а посыльный повел Никона не к парадному крыльцу, а куда-то вбок, где, впрочем, нашлась скромная и не особо приметная дверь, за которой оказалась неширокая лестница, слабо освещенная дневным светом через маленькие оконца. Лестница заканчивалась небольшой площадкой у двери, в которую посыльный вошел без стука и привел Никона. Комната была невелика: стол, скамьи, два сундука, окно. Посыльный кивнул на скамью: – садись и жди, а сам вышел. Правда, ждать пришлось недолго, вскоре дверь отворилась, и вошел боярин Бренко. Никон встал и с достоинством поклонился, после чего не дожидаясь разрешения снова сел. Боярин ответил кивком, понимающе хмыкнул и сел напротив. Никон с трудом скрыл удивление: – если вчера перед ним сидел простоватый книжник и богомолец, то сейчас он видел человека волевого, возможно, даже жестковатого.

– Ну, Савич, сказывай что знаешь, время не терпит, а отец Герасим – и того пуще. По Митяеву приказу утащили его в монастырь и будут принуждать обсказать Митяю весть, с которой послан. Митяй с нею побежит до Федьки Свибла, там и будут решать – что и как князю пересказать. Им, главное, так дело повернуть, чтобы на всех Вельяминовых хулу навести. Но нам, подлинно княжьим людям, надо правду доподлинную знать, а не боярские выверты.

– Вот что, господине, – твердо ответил Никон, – отца Герасима нам, мне и моим родичам, епископ поручил оберегать. Мы свою службу честно служим. Коли сможешь отца Герасима на волю вызволить – скажу все, что ведаю сам, и что мне мои рассказали. Побожись, что не далее, как на этой седьмице отец Герасим на волю выйдет, я твоему слову верю, ибо чую, что ты прямой человек, как и мы.

– Добро, Савич, вот те Крест Святой, что на этой седьмице выйдет отец Герасим на волю, – встал и четко перекрестился Бренко.

– И я тебе Святым Крестом клянусь, – также встал и перекрестился Никон, – что всю правду тебе поведаю и не утаю ничего.

Оба сели, и Никон толково и обстоятельно пересказал свою беседу с епископом Матвеем, разговоры с русскими купцами, все оговорки или нечаянные откровения отца Герасима. Бренко слушал очень внимательно, не перебивая, только все больше твердея лицом.

– Давно фряги просят у нас путь чист на север, дабы меха, рыбий зуб да серебро закамское прямо у чуди да лопи* за безценок скупать. Однако, ведомо нам (слово «нам» он выделил голосом), что есть у них там и другой интерес. И есть бояре такие, то ли небольшого ума, то ли купленные ими, кои потакают фрягам и склоняют князя дозволить им на севере дела вести. А пускать их туда – никак нельзя. Но об этом особо баять будем, Савич. Ныне же езжай к Игнату, а назавтра вам мой человек привезет грамоту, и поедете вы с ним в Троицкую обитель до Сергия-игумена. А уж что вам Сергий делать велит – не ведаю, но, мыслю, придет он на Москву и отца Герасима из узилища освободит, а чтобы не было Герасиму худа какого, отправит его куда подале. И вам скажет, что делать. Ты ведь, Савич, жену свою никак на Белоозеро отправил?

– Какая… – начал было, поднимаясь из-за стола Никон, но Бренко властным жестом усадил его обратно.

– А ты думал, что вы без нашего догляда на Дону, Хопре да Медведице сидите?

– Доглядываете за нами, значит? Как за ворогом каким?

– А сам посуди, как без догляда-то? Вы ж люди нашей Веры и нашего языка. Ты про пророчество покойного митрополита Алексия слыхал ли?

– Откуда? Не слыхал, вестимо.

– Мне ближник его Леонтий* сказывал: – когда они в Киеве в яме сидели, полоненные Ольгердом, поведал Алексий ему. «Верь, – сказал, – Леонтий, вся земля от Дышащего моря до устья Итиля в Православной Вере будет». Потому и доглядываем за всеми, кто нашей Веры, дабы Вера не оскудевала в краях сих. Ну и помогаем чем можем и когда можем.

– Понял, не дитя малое. Значит, с вашего дозволения ваши купцы семьи тех, кто от Орды откачнуть надумал, вывозят на Русь, да подале, где ордынцам не достать?

– А худо ли это? Ты вот, как служба твоя кончится, в Белоозеро до жены с сыном вернешься на готовое хозяйство, а не под телегой ночевать.

– Сын мой со мной ныне…по уму так ты, боярин, прав. Да всем ли по нраву придется, что вы за них решаете? Наши все вольные и выше воли разве только Веру ставят Православную.

– А то тебе, Савич, неведомо, что гуси летят не туда, куда хочут, а куда их гонят орлы? Али не так? Хоть бы и у вас, молодые стариков слушают, а не сами по себе живут. Вот сей день выбор перед вами встал – кем быть, гусями или орлами.

– Так ведь, боярин, окромя княжеских да боярских дружин и вольные ватаги есть, в том же Хлынове*.

– Ну пока молодой – да, раздолье и веселье тамо, а в твои года, поди, спать с саблей не столь любо, а? Спокойной жизни еще душа не просит?

– Хошь верь, хошь нет, а моя не просит. Любо мне с молодыми казаковать.

– Ну так вот, мыслю я, ваша дорожка в Троицкой обители не окончится. Ежели Сергий о чем просить станет – считай, сам князь просит.

– Неужто простой инок такую власть забрал?

– Ну не простой, а игумен. А про власть… ты ведь не атаман, а слово твое слова иных ваших атаманов повесомее будет? Так и Сергий, жизнью праведной да чистотой помыслов к Богу намного ближе нас, грешных. Вроде как он и от мира не отринул себя, а вроде и не в нашем мире живет. Трудно сие понять, а словами и того труднее рассказать. Сам увидишь.

– Ну добро, а передать что Сергию?

– Грамоту вам привезут. А ежели что – обскажешь все, что тут вокруг отца Герасима творится. Спасать его надо.

– Сполним, боярин.

– Да привезут вам мои люди одежу здешнюю, так уж переоденьтесь, не пугайте народ шапками мохнатыми да бурками своими, оставьте все у Игната. Чем меньше в глаза бросаться будете…

– Да как ты волка в овчину не заворачивай, а все равно видно, что волк. Ну да ладно, коли велишь – сделаем.

– Вот и ладно. Давай еще по чарке на стремянную.

Когда Никон выехал за ворота Кремля, уже смеркалось. Двое дружинников Бренка проводили его до самого Игнатова подворья, попрощались и рысью тронулись назад, оставив его перед воротами. Впрочем, Кряж открыл сразу, как будто ждал у ворот. Все – и хозяева, и гости сидели в избе за столом, ожидая Никона, чтобы повечерять. Во главе стола – хмурый Игнат. На вопрос Никона про поездку поведал, что в Семчинское его вызвали нипошто*, наверно чтобы не помогал бродникам.

– Ну я так и помыслил, – Никон, да и Андрей с Данилом не удивились ничуть. А вот поездке в монастырь обрадовались – надоело на одном месте сидеть, хотелось Русь поближе разглядеть.

Повечеряли плотно, отдали дань и пиву хмельному. Вышли перед сном на двор подышать. Андрей с Данилом сели на ступеньки крылечка, переглянулись и вдруг негромко затянули:

– Черный ворон, друг ты мой залетный,

– Где летал так далеко, а где летал так далеко…

Плавно лилась нездешняя, степная песня, окутывая своими чарами слушателей. Игнат, хаживавший ежели не в степь, то по краю степи, покачивался в такт протяжному напеву, прикрыв глаза. Присмирел, почуяв дыхание неведомой воли, Кряж, а Устинья вроде и глаза кончиком плата вытирала. Даже суровый Никон задумался, вспомнив, видимо, что-то свое.

Отзвучала песня, а все так и сидели неподвижно, пока Никон не прянул на ноги и не вымолвил:

– Ничего, воротимся мы в наши степи, не мы, так внуки-правнуки воротятся! Пошли почивать, назавтра дел много.

С тем все и пошли спать.

Раным-рано утром в ворота негромко, но настойчиво постучали. Кряж открыл, и в ворота въехала телега, на которой, кроме возницы, сидели еще двое в одинаковых кафтанах. Точно в таких, как слуги Бренка у него на подворье. К тому же один из приехавших оказался вчерашним провожатым, поэтому бродники расслабились, а Игнат, вышедший с боевым топориком, сунул его за пояс. Поздоровавшись, слуга передал Никону грамоту и объявил:

– Вот в телеге налатники добрые, боярин велел вам их надеть вместо ваших бурок, да шапки валяные, под шлемы в самый раз. Ну тут еще запас снедный вам в дорогу, да фляги с медком, а вот и на расходы дорожные, – и передал Никону маленькую сумочку, сшитую, похоже, из кошачьей шкурки, как и принято было шить кошели. В ней мелодично звякнуло, когда Никон встряхнул ее слегка.

– Передай боярину от нас поклон за заботу, – ответил он слуге, – не умедлим, сей же час и отправимся. Только, мил человек, подскажи, как на нужную дорогу выехать.

– Ну это запросто. Выезжайте на Ярославскую дорогу и езжайте по ней. Через села Алексеевское, Ростокино, Братовщина и Воздвиженское, в котором спросите провожатого. За три новгородки-чешуйки вас провожатый до самых монастырских врат доведет. До Ярославской дороги вас провожу, а дальше уж сами, боярин не велел казать себя.

Через непродолжительное время из ворот Игнатова двора выкатилась порожняя телега, в которой сидело двое боярских слуг, а за ними выехали трое всадников в одинаковых изумрудного цвета налатниках, по теплому времени надетых так, что правые плечи были открыты. Под налатниками были видны колонтари* явно восточной работы.На головах у всадников были войлочные подшлемники с загнутыми краями, слева у всех висели сабли, а справа – саадаки*. Шлемы подвешены к поясам, а немаленькие переметные сумы, раздувшиеся от поклажи, намекали на неблизкий путь отъезжающих. Проехав посад, телега и всадники выехали за городскую заставу, откуда и начиналась ведущая на север дорога. Попрощавшись с провожатыми, Никон, Андрей и Данил скинули шапки и, обернувшись в седлах, перекрестились на купола московских церквей. Затем, надев шапки, тронули коней легкой рысью прочь от города. Никто из них не мог тогда предположить, что город сей прогремит впоследствии во всем мире как столица крупнейшей державы.

Когда город полностью скрылся из виду, Никон дал знак остановиться на небольшой полянке возле дороги, достал из переметной сумы грамоту и спросил спутников:

– Ну что, робята, сломаем печать и глянем, или положимся на волю Божью и так отвезем ее игумену?

– Мыслю, бачко, так отвезти. Ежели сумневаешься – езжай в ворота монастыря один с грамотой, а мы тя у ворот подождем. Коль дашь знак – всяко выручим, там ведь монахи, а не ратники.

– Так, дядя, выручим, – Данил подтвердил предложение Андрея.

– Ну так тому и быть, положимся на Бога да на счастье, – подытожил Никон и выехал на дорогу, – только ехать надо чутко, без песен. В здешних лесах мы не бывали, так что…

– Да разве есть место, где ты, дядя, не бывал? – усмехнулся Данил, – неужто впервой тута?

– Да не впервой, вестимо, однако, давненько бывал на Руси. Тут, правда, леса еще не те, а вот на полночь за Волгой – там леса так леса. Сузём*

– А куда ты за Волгу хаживал, бачко? Не упомню я такого.

– Так ты еще малой был, когда мы с дядькой Василием да с Кириком-гусляром купца до Белоозера провожали. Вот только тогда мимо Москвы шли на речном ушкуе.

– Это тот Василий, сын татарина? – спросид Андрей.

– А как по рекам-то, откуль? – перебил его Данил.

– Ну, он, сын Назифа – татарина. Верный побратим. Да и Кирик, Царство ему Небесное, добрый был бродник, пока в хмельном не утоп. А по рекам…до Коломны посуху добрались, заместо возчиков на телегах купеческих. А там нас ушкуй и дожидался. По Оке-реке вышли в Волгу, а по Волге – до реки Шексны. С нее вышли в Белое озеро, а там и град Белоозеро. Туда и шли.

– Сами и ушкуем правили? – не унимался любопытный Данил.

– Пошто сами? Там десяток корабельщиков у купца был. Про ушкуйников слыхал?

– Как не слыхать, коли они по Волге чуть ни каждое лето плавают! Ох и лихой, гутарят, народ эти ушкуйники! – восхитился Данил, прищелкнув языком.

– Правильный народ. Конечно, быват, и купцов суздальских али ярославских шарпают*, а какой год и Кострому на щит взяли*, но Бог им судья. Сами видите – не все просто и ясно на Руси. С теми же мужами я хоть сейчас в набег бы подался, пока плыли – крепко сдружились. Звал я их на Дон казаковать с нами, а они меня – в Хлынов город, что на восходе от Двины-реки.

– Далече, однако, – изумился Андрей, а Данил, с трудом представлявший, где эта Двина, задумался.

– Что, Данилко, версты до Хлынова считаешь? – усмехнулся по-доброму Никон.

– Да, думаю, а вдруг и там побывать приведет Господь, – Данил с надеждой глянул на спутников.

– Это вряд ли скоро будет. Только гутарили в Белоозере мужи с полночных рек, что реки те ох как велики да долги! Простор! – Никон и сам задумался ненадолго.

– Так, бачко, ты матушку потому и отправил в Белоозеро, что тамо купчина знакомый?

– Верно мыслишь. Вот закончим службу и тоже туда двинемся. Али у тебя другие какие думки есть?

– Далеко, глухомань поди та еще.

– Вот и нет! Там Славянский волок проходит, купцы с Варяжского моря в Волгу и дальше, в море Хвалынское идут, а оттуль – персы да сарацины, быват, и ордынские купцы. Верно, и фряги туда налаживаются, да нечего им там делать. Так наверно наверху решили.

Так, за неспешным разговором и ехали. Когда пришло время вставать на ночлег – не стали ночевать в деревне, а отъехали в лес, нашли полянку за кустами, так, чтобы дорогу видно и слышно, ежели едет кто, но самих не сразу увидишь. Воды набрали в ручье по дороге, развели костерок и подвесили немалый котелок. Сварили кашу с сушеным мясом так, чтобы на всех хватило, поели и улеглись на попоны спать. Стреноженные кони паслись чуть поодаль, и стеречь их не требовалось. Кони – боевые, таким страшен только медведь или очень большая волчья стая, но в это время года волки стаями не охотятся, а медведям хватает еды. Такие кони себя за просто так угнать или съесть не дадут, скорей сами хозяев охранят. Потому и улеглись бродники безпечно, закутавшись в налатники. Лихих же людишек они и вовсе не опасались. Никон еще в селе приметил, что народ на оружных воинов смотрит с любопытством, но без опаски, видать, не в диковинку им. Значит, время от времени ездят тут воины дозорами, распугивают и ловят татей. Со времен деда нынешнего князя, Ивана Даниловича Калиты, у татей да душегубов в Московском княжестве земля горит под ногами. Уж на что ушкуйники отважный народец, а в здешние края не суются.

Утром, помолясь, перекусили салом с хлебом, запили медом из фляги, да и тронулись. Ехали без мешкоты, но и не утруждали коней излиха. Без заводных всегда так. К ночи нашли такое же место и заночевали еще раз. На третий день въехали в небольшое сельцо. У крайней избы немолодой смерд корил теслом бревна. Увидев подъехавших воинов не дернулся, только покосился на воткнутый в колоду топор. Встал, отряхнув с портов кору.

– Здравы будьте, люди добрые.

– И тебе, мил человек, поздорову. Люди мы нездешние, ан по слову боярина Михайлы Андреича Бренка в Троицкую обитель нам надобно. Далече ли еще и нет ли провожатого, чтобы не плутать? Не обидим и тебя за совет, ни провожатого за труды.

– Да слышу, что нездешние, говор не наш, хоть и стараешься по-нашенски баять. Рязанцы што ль?

– Вроде того, ряжские. Слыхал такой городок?

– Слыхал. Значится так: – езжайте до конца улицы, там изба по правую руку крайняя, бобыля Фомы. Он вам подсобит. А покуда повремените, путника не угостить – не по-людски, – подошел к крыльцу и громко позвал:

– Овдотья! Выдь-ко!

Дверь отворилась, и рослая полнотелая жонка вышла на крыльцо. С любопытством, но без опаски глянула и вопросительно уставилась на мужа.

– Поднеси путникам квасу, Овдотья, да пущай Спирька не поленится, расписные ковши достанет из скрыни. Негоже путников из простой посудины поить.

Овдотья молча кивнула и вернулась в избу, следом за ней – и муж, но через малое время оба вышли. Женщина аккуратно, двумя руками несла деревянный расписной ковш с квасом, с поклоном подала Никону, признав в нем старшего, а вынесший два ковша смерд подал их Андрею и Данилу. Принимая ковш, Никон краем глаза заметил паренька лет двенадцати, выскочившего откуда-то из-за избы и рванувшего вдоль улицы. «Упредить послали», – ухмыльнулся про себя Никон, ожидавший чего-то подобного, после чего кивнул парням и припал к ковшу. Квас и вправду был хорош, поэтому выпили все до капли.

– Спаси Христос, хозяева, за угощение, – Никон с улыбкой вернул ковш хозяйке и обернулся к смерду: – пробегись-ка следом за пареньком, мил человек, упреди, чтобы не сразу стрелами кидались, а сперва поговорили. А мы пока тут погостюем. Да не зыркай, чай не басурманы мы, никакого худа не будет. Ну?

Смерду и его жене в лица смотрели стрелы, ибо парни, добродушно пившие квасок, уже выхватили из налучей луки и нацелили в хозяев стрелы, а старик поигрывал метательным ножом. Поэтому смерд кивнул и рысцой припустил следом за малым. Парни плавно спешились и встали у углов избы так, чтобы держать под прицелом и улицу, и задворки. Хозяйка зябко передернула плечами. Живя в избе на краю села, она многое успела повидать – от чванства пьяных бояр или дружинников до истеричных угроз разбойников, но эти…таких она еще не видела. Эти спокойно, без суеты и почти без слов повернули дело в очень опасную сторону. Осталась одна надежда – и эта надежда показалась в конце улицы. Всадник на рослом вороном коне, в вороненой кольчуге и восточном шлеме с личиной*, в выцветшей черной рясе поверх доспехов шагом ехал к этому концу улицы. Поперек седла он держал прямой, с рукоятью в полторы руки меч. Никон убрал нож и тронул коня ему навстречу, выхватив и так же положив поперек седла саблю.

Когда они остановили коней друг против друга, стало видно, что оба примерно одинакового роста и одинаково широки в плечах. Стояли, смотрели друг на друга и молчали.

– А и постарел ты, Савич, – вдруг раздался глухой из-за личины голос всадника, – еле признал.

Всадник левой рукой поднял личину шлема и взору Никона предстал человек с загорелым лицом, обрамленным полуседой бородой и косым шрамом на лбу, отчего левый глаз как бы слегка подмигивал. Никон пристально всмотрелся в это лицо и…

– Да и ты, Кацибеюшко*, не помолодел. Не сбрешу, ежели скажу, что не чаял тя в живых видеть. А вот гляди-ко, живехонек. И отметину мою носишь. Никак в охоронцы на старости лет подался? Чью деревню сторожишь?